На этой странице находятся эссе и рассказы из цикла "Разговоры с собакой"
Разговор 1 (смерть)
- - На свободу с чистой совестью…, - сказала я, прослушав сообщение диктора в новостях о смерти еще одного известного артиста.
- - Про совесть не уверен, - тут же вступил в разговор Джерри, - но, судя по скорости смерти, наверное, человек был хороший.
- Я озадачено перевела взгляд с экрана телевизора на лежащую на полу собаку.
- Что значит, «судя по скорости смерти»? Скорость смерти определяет качество жизни?
- Если для тебя так понятнее, то да. Быструю смерть тоже заслужить нужно, особенно, в современном мире.
- Ты сегодня в позитивном расположении духа пребываешь, я смотрю, - съехидничала я.
- Угу…, с вашим «глобальным потеплением», которое проявляется ухудшением климата, затяжными дождями и хроническими ветрами, у кого хочешь настроение испортится.
- Не знала, что собаки чувствительны к погоде.
- Люди вообще блажены в своей невежественной самоуверенности и высокомерии. Все только у вас бывает: мысли, чувства, настроение, надежды.
- Джерюшка, что-то ты совсем раскис от дождливой погоды, иди, я тебе за ушком почешу, не ворчи.
- Не пойду, - отрезал пес и шумно выдохнул из себя воздух.
Мы замолчали, я снова уставилась в телевизор, который гипнотизирует сознание, высасывая волю к действию, обволакивая мозг склизкой пленкой, превращая человека в аморфный расплывшийся по дивану предмет.
Вы замечали, что если смотреть телевизор, лежа на диване, то через непродолжительное время вдруг наступает усталость, сонливость и отупение? Возможно, частота мерцания картинки на экране, пусть даже новейших телевизоров, заставляет мозг вырабатывать мелатонин - гормон гипофиза мозга, который отвечает за деятельность эндокринной системы, кровяное давление, периодичность сна. Наши глаза, рассматривая экран пусть самого современного телевизора, видят постоянно моргающее изображение. Говорят, что последние модели обновляют кадр на экране со скоростью 600 Гц, что не так портит зрение и улучшает качество трансляции, но эти рассказы придумывают производители, чтобы обмануть нас, покупателей. Ни один телевизор не может менять картинку чаще 200 Гц в секунду. Следовательно, мы смотрим на экран, а наши глаза видят мерцание, наш мозг это мерцание осознает, потом от него устает и выбрасывает из себя порцию мелатонина, чтобы заставить нас заснуть и отстать от телевизора. В общем, телевизор – это снотворное для мозга.
- Джеря, - позвала я собаку, когда очередной блок рекламы оглушительно заорал из колонок телевизора, - почему эти сволочи пускают рекламу в два раза громче самой передачи?
- Чтобы не проспала самое главное, - недовольно дернув ухом, ответил пес, - а самое главное, видимо, это – пиво.
- Хамство, конечно, - я с возмущением заерзала на диване в поисках «переключалки», чтобы уменьшить звук орущего дурным голосом телевизора.
Джерри внимательно наблюдал за моими движениями, потом сказал:
- Она на столе лежит, так что можешь вертеться сколько угодно долго.
Я со злобой посмотрела на овчарку, недовольно встала, взяла пульт со стола и выключила телевизор. В доме наступила неожиданная, почти пушистая тишина. Она, словно рыба-еж, взяла и резко раздулась до самых дальних уголков помещения, проглотив нас с Джерри.
- Так лучше, - заметил пес, томно прикрыв глаза.
- Ничего не лучше, - возразила я, стоя у стола с переключалкой в руках и не зная, что теперь делать без телевизора, - Мне скучно.
- А с телевизором было весело?
- Ну, веселее, чем смотреть на твою недовольную медвежачью физиономию.
- Ты не можешь понимать, когда у меня физиономия довольная, а когда нет.
- А вот и могу! Я знаю, когда ты улыбаешься, когда злишься, когда боишься, даже, когда страдаешь…
- Это когда же я страдал? - Джерри открыл глаза, поднял с пола массивную голову, уставился на меня.
- Всегда, когда видишь, что я ем конфеты.
Пес уронил голову обратно на пол, снова закрыл глаза, видимо, визуализируя образ конфеты. Я села на диван перед мертвым телевизором, уставилась на свое отражение в черном экране.
- Вот тебе заняться нечем, - снова послышался бурчащий голос пса.
- А тебе есть чем? Ты, вообще, только спишь, ешь и заново есть готовишься.
- Это ты так деликатно про туалет намекнула? – спросил Джерри и повернул нос в сторону дивана, - до прогулки еще два часа.
- Намекнула.
- Ну, ладно, давай поговорим, раз тебе так уж скучно, - Джерри с кряхтением поднял свою мохнатую тушку с пола, зацокал к дивану. Он деловито сел передо мной, уложил свою лобастую голову мне на колени, замер.
- Про что? - спросила я, автоматически наглаживая бархатную голову пса.
- Не знаю, хочешь, про артиста этого?
- А ты знал этого артиста? – с удивлением спросила я песика.
- Нет, но ты, кажется, знала, вот и расскажи.
- Да, не знала я его, откуда мне знать?
- Тогда почему тебя его смерть расстроила?
- Какой ты странный, Джерри, как почему? Всегда грустно, когда кто-то умирает, разве нет?
- Нет, мне не грустно. Показательно, если долго умирает, - сказал задумчиво пес, - значит, не заслужил, чтобы быстро.
- Что ты несешь? – я перестала гладить собаку, вспомнив, что моя родная бабушка очень долго болела и перенесла два инсульта. Я оттолкнула собаку от себя.
Джерри понимающе посмотрел мне в глаза, потом опустил морду вниз, выставив вперед лобастый череп, пошел тараном ко мне, опять взгромоздил голову на колени.
- Мне жаль твою бабушку, но сердиться на чужое мнение только потому, что оно тебе не нравится или задевает чувства, глупо. Почеши, у меня, кажется, раздражение начинается, когда ты меня нервируешь.
- Бедный, чувствительный песик, - недобрым голосом проговорила я, но снова принялась поглаживать мягкую голову с округлым костяным выступом в центре черепушки между двумя торчащими ушами-локаторами.
- Мне кажется, что скорая смерть – это тоже своего рода награда за прожитую жизнь, - заметил Джерри, томно закатывая глаза.
- Неправда, - возразила я, - сейчас людей могут годами удерживать в состоянии комы или вегетативном с помощью аппаратуры и лекарств. Как тут поймешь, какую смерть заслужил тот или иной пациент, если его трубками проткнули, к машинам подключили, капельницами накачали?
- Вот, значит, этот артист заслужил, чтобы даже не попасть в больницу, повезло.
- Да…, я бы тоже не хотела умирать в больнице. Самый страшный кошмар, который только можно придумать: умираешь, а тебя еще пытают и мучают, да в казенных стенах, с задастыми и нахальными медсестрами и нянечками вокруг, отвратительной едой и депрессивной атмосферой.
- Животным лучше, - согласился Джерри, - мы умираем сами, тихо, там, где жили.
- Это, если хозяин вас не отвозит в клинику, чтобы усыпить.
- Так называемый хозяин, а с моей точки зрения, «слуга» бывает только у домашних животных.
- Я слуга? – возмущенно повысила я голос.
- Нет, конечно, ты - хозяин, - как-то с сарказмом успокоил меня Джерри.
- Отвезу тебя в клинику и усыплю!
- Напугала… В любом случае, трубками меня никто не будет пристегивать к аппаратам, капельницам и прочему пыточному инструментарию. Укольчик и спать…
- Да. Действительно, животных мы как-то гуманнее на тот свет отправляем: быстрее и безболезненнее.
- Я же говорю, что лучше быть собакой, чем человеком.
- В конце жизни лучше, но не в течение.
- Как посмотреть… Мне и в течение жизни неплохо.
- Это тебе незаслуженно повезло с хозяйкой.
- Угу, с хозяйкой, - эхом повторил Джерри, убрав голову с колен, отойдя от меня на пару шагов и выставив передо мной толстый зад.
- И чего ты встал так? – спросила я.
- Очень хочется, чтобы ты мне хвост погладила, знаешь, как чешется…
- Наглости твоей, Джерри, нет пределов.
Джерри только лениво вильнул хвостом перед моим носом и снова замер в ожидании, что я буду массировать его тюлений толстый зад.
- Как бы так умереть во сне и быстро? – спросила я сама себя, запуская пальцы с закрученную колечками шерсть у основания хвоста собаки.
- Нужно легко жить, не бояться смерти и разговаривать со своим телом.
- Ты разговариваешь со своим телом?
- Конечно. Я знаю, что у меня болит и где. Я знаю, что из этого опасно, а что само пройдет. Я даже знаю, когда умру.
- Когда? – начиная волноваться, спросила я.
- Не нервничай, я еще поживу, - с ухмылкой, ответил пес.
- Нет, скажи, когда, - прицепилась я к собаке.
- Осенью.
- Почему осенью?
- Потому что я родился осенью, - с интонацией учителя, который говорит с отстающим студентом, ответил Джерри.
- В чем логика? Родился осенью, умрешь осенью, ахинея какая-то собачья.
- Пусть собачья, но у меня хоть какая-то ахинея есть на эту тему, а у тебя вообще никаких мыслей нет.
- Ну, тогда объясни мне свою ахинею, чтобы я поняла ее глубокий смысл.
- Хорошо, - пес развернулся ко мне лицом и сел, уже не требуя, чтобы его гладили, - если ты родился в одном из четырех сезонов, то безболезненнее и быстрее умереть в этот же сезон. Родился осенью, умирай осенью, там находится та дверь, через которую ты пришел в этот мир. Если ты родился осенью, а силы тебя оставляют весной, значит, умирать будешь долго и болезненно.
- С современной медициной нельзя понять, кто и когда должен умирать.
- Да, медицина – вещь хорошая, если она ошибается и вылечивает человека, но медицина – это настоящее зло, если она добивается успеха и убивает человека медленно и мучительно, мешая умирающему быть в гармонии с природой.
- Мою бабушку в больнице не держали. Она дома болела.
- А когда она родилась?
- В декабре.
- А умерла?
- Весной.
- Да…, надо было умирать зимой.
- Что значит это твое «надо было»?!
- Опять ты начинаешь сердиться на меня, сначала спрашиваешь, что я думаю, а потом кричишь, потому что тебе не нравятся мои мысли. Не готова слушать, так не спрашивай, - Джерри встал и направился под рояль. Он шумно шлепнулся на пол, пару раз зевнул демонстративно громко и затих.
Разговор 2 (равенство)
- Джеруся, послушай, как интересно, - обратилась я к собаке, которая умиротворенно чавкала мучной косточкой у моих ног, - скоро построят плавающий дом, с шикарными квартирами, с инфраструктурой, все по новейшему слову техники и прогресса, - радостно сообщила я главную мысль газетной статьи.
Джерри ничего не ответил, он даже не повернулся в мою сторону. Я зашелестела газетой, свернула ее пополам, сунула часть страницы со статьей под нос собаке. Пес только переложил косточку с левой лапы на правую.
- Ну, посмотри, в связи с предстоящим потопом, такая квартира была бы кстати….
Джерри усилием воли заставил себя оторваться от лакомства, повернул голову, посмотрел на газету:
- На фотографии корабль, а не дом.
- Ну, конечно, корабль, только он – дом. Можно купить себе квартиру и жить в ней. Представь, живешь в квартире, а она передвигается по планете, правда здорово?
- Здоровее некуда, - как-то неискренне подтвердила овчарка и снова устремила взгляд на косточку.
- Только знаешь, что смешно? – не отставала я.
Джерри опять повернул голову ко мне, но уже с нескрываемым раздражением.
- Корабль этот хотят назвать «Утопия»! – воскликнула я, ожидая поддержки от пса. Джерри только открыл пасть, подышал нервно пару раз, закрыл пасть и буркнул:
- От слова утонуть? Хорошенький способ рекламироваться.
- Почему утонуть, - сначала не поняла я, - ну, точно, конечно, тонуть, утонуть…, но они не это имели в виду, я думаю. Хотя утонуть тоже неплохо подходит и создает казус.
- А что они имели в виду? – спросил Джерри и, не в силах больше сдерживаться, впился клыком в мягкий бок закрученной кренделем косточки.
- Думаю, что они имели в виду книгу Томаса Мора «Утопия». Вообще, слово «утопия» с греческого переводится как место, которого нет. В 16 веке он написал трактат, где критиковал пороки общества и предложил свою модель счастливого сожительства людей.
-Да? И какую? – почавкивая, спросил пес.
- Равенство, общность, одинаковые возможности и права, разумные обязанности и прочая глупость.
- Угу, - горловым урчанием согласился Джерри.
- Только, знаешь, - я отложила газету, - равенство - это вещь противоестественная не только для человеческого общества, но для всего во вселенной.
- Во как…
- Да, назови мне хоть один пример равенства.
Джерри дочавкал последний огрызок косточки, уставился на меня с видом замученного моей тупостью гения.
- Смерть, - сказал он многозначительно и наклонил голову в бок, как делал всегда, когда хотел скрупулезно считать мои эмоции.
- А что смерть? – я была в восторге, оттого что собаке не удалось поставить мне мат одним ходом, - Смерть никого не равняет, если судить по обещаниям клириков разных конфессий: рай и ад имеют такую же иерархию неравенства, как классы общественного слоя.
- Ты с кем разговариваешь? – спросил Джерри и закрутил головой, выискивая моего невидимого собеседника.
- С тобой. В раю равенства нет – там даже ангелы имеют разное количество крыльев, в зависимости от важности их хозяина. В аду равенства тоже нет, там круги и ответвления, градация и подгруппы. Сама агония смерти разная для каждого.
- При чем тут рай и ад? Я говорю о смерти, как о переходе из бытия в пустоту, а пустота для всех одинаковая.
- Пустоты нет и быть не может, - отрезала я деловым тоном.
- Как это нет? – удивленно открыл пасть Джерри.
- Ты сам мне недавно доказывал, что все есть живое и бессмертное. Все состоит из атомов, атомы из частиц, частицы имеют свойства материи и волны, поэтому можно сказать, что все есть волна. Мы – это медленно движущиеся волны, которые колеблются во вселенной, переплетаясь и сталкиваясь. Пустоты нет, так как все заполнено энергией волн.
- Такую чушь я не мог сказать, - отрезал пес.
- Конечно, этот гениальный вывод я сама сделала.
- Никому больше не рассказывай.
- А что рассказывать? Ты считаешь, что умирая, все превращаются в пустоту?
- Нет.
- Тогда что?
Джерри насупился, уставился на свои передние лапы, которые он сложил крестиком перед собой, словно балерина на отдыхе.
- Что молчишь?
- Думаю, как тебе проще объяснить то, что просто нужно понимать сразу и без разжевываний…
Разговор 3 (ад)- Черт!
- Обожглась? – с интонацией утверждения спросила моя собака.
Я ухватила себя за мочку уха, используя народную мудрость: обжог палец, хватайся за ухо, тогда волдырь будет меньше. Потом я направилась в ванную, где обмазала себе палец зубной пастой, но все эти уловки не смогли обмануть физику и палец у меня зудел и болел.
- Жжется, как в аду, - пожаловалась я Джерри, размахивая рукой, создавая вихревые потоки вокруг несчастной конечности.
- Ты неправа, - заметил мне пес, равнодушно наблюдая за моими ухищрениями унять боль.
- В чем? – я перестала размахивать рукой и уставилась на собаку, предчувствуя, что сейчас у меня будет повод на ком сорвать злость.
- С чего ты решила, что в аду жарко и больно?
Я ожидала любого ответа: критику на мои методы самоврачевания, констатацию факта, что обожглась я по своей безалаберности, возмущение на мои бессмысленные пассы рукой по воздуху…, но разглагольствования относительно ада оказались неожиданностью и я удивленно уставилась на собаку.
Джерри понял, что привлек мое внимание, закряхтел, с усилием поднял свою тушку с пола и сел передо мной, задрав голову вверх, чтобы лучше видеть мою растерянную физиономию.
- Ты уже в аду…
- Простите, как?
- В понимании людей, ад – это место, где все горит, так?
- Так.
- Ну, так все и горит, особенно все живое.
- Где? – удивленно начала я оглядываться в поисках пожара.
Джерри опустил грустно голову, зевнул, и отошел от меня в сторону своего любимого места – под рояль.
- Где горит? – спросила я ему в спину.
- Везде, - пробурчал пес, - жизнь – это процесс горения. Чего вы все учиться ходите, если ничего не знаете?
- С тобой так противно разговаривать бывает, что словами не передать, - рассердилась я и снова замахала рукой.
- Все постоянно окисляется, а значит горит. Ты горишь, я горю, даже сковородка горит, то есть ржавеет.
- Ну и причем тут ад?
- А притом, что если ад – это то, где все горит, то мы уже в нем. Но, кажется, тебе не больно жить.
- Тогда, ожог – это еще хуже ада?
- Не знаю. Собаки не придумывают для себя уровни бытия и не пытаются все объяснить картинками.
- И как же я горю, интересно?
- Как-как, просто: твои клетки постоянно окисляются, накапливая свободные радикалы кислорода внутри, поэтому ты сгораешь и стареешь.
- «Сгорел на работе», «сгораю от любви», «гореть от стыда» - сколько есть выражений с этим словом…
- Вот и я говорю, что мудрость и знания есть, только вы их все время заново открываете, вместо того, чтобы просто передавать по наследству.
Я обиделась и закрылась от противной собаки в комнате.
Разговор 4 (расизм)
- Ну, хватит, ты меня хвостом с ног свалишь, - даже не пытаясь скрывать удовольствие, скалясь во все зубы, бурчала я собаке, которая акулой наматывала вокруг меня круги, выражая радость от моего приезда домой.
- Меня обижали, - ныл пес, начиная новый круг ритуального танца встречи хозяина.
- Кто тебя обижал, олененок мой рыжий? – изображая удивленный ужас, спрашивала я, пытаясь успеть погладить холку двигающейся овчарки.
- Все обижали, - капризно скулил пес, размахивая хвостом так, что пыль и шерсть на полу закручивались и поднимались в воздух.
- Бедный мой мальчик, плохо тебе было без меня, да? – непроизвольно начиная сюсюкать, спрашивала я.
- И еще коты у дома бродили и дразнились…
- Гады, - согласилась я искренне.
- И воду мне меняли не вовремя…
- Я им дам, - уже серьезнее пообещала я собаке, с укором глядя на детей, которые должны были следить за комфортом Джерри.
- Кормили плохо, мало и невкусно…
- Хорошо, я тебя покормлю сегодня. Сегодня праздник.
- Я стал грязный…
- Сейчас помоемся, почешемся, пузо погладим, все будет хорошо.
- Тогда, - пес замедлил шаг танца, исподлобья уставился на меня, - дай чего-нибудь, а?
- Есть хочешь?
- Хочу, - просто признался мальчик.
- Хорошо, пойдем.
Мы отправились с ним на кухню, там Джерри уже вилял хвостом больше из вежливости, нежели от радости, гордо проглотил три сосиски и спокойно сел, развалив лапы по-медвежьи в стороны, спросил:
-Ну и как было без меня в Бразилии?
- Без тебя плохо, - честно призналась я собаке.
- Вот…., - довольно выдохнул пес и поднял морду вверх, рассматривая потолок.
- Но, что делать, не тащить же тебя в ящике и в грузовом отделении самолета на другую сторону глобуса…
- А я бы и не потащился, мне и здесь неплохо.
- Ты же только что скулил, как тебя обижают, - возмутилась я на такую перемену настроения разбалованной овчарки.
- Не настолько, чтобы рисковать здоровьем за краем земли.
- Лицемер, - обижено бросила и направилась из кухни прочь. Джерри медленно встал и зацокал следом, отбивая неровный ритм когтями по мраморному полу.
- Ладно, расскажи, что там есть поесть в Бразилии? – примирительно сказал пес у меня за спиной, наблюдая, как я распаковываю чемоданы.
Я села на диван, бросив самое противное занятие на свете – разбор чемоданов, задумалась. Джерри подошел ближе, сел рядом, подставив мне под руку свою лобастую голову, замер в ожидании.
- В Бразилии у меня было ощущение, что земля там оккупирована чужаками, которые ее не ценят, не любят и даже боятся, но понимают, что место хорошее, поэтому громко кричат и доказывают, что они бразильцы.
- А на самом деле кто?
- Захватчики.
Джерри промолчал, только дернул ухом.
- Да, там нет ни одного настоящего местного жителя, говорят, что они ушли внутрь страны и прячутся в лесах.
- Но, если люди там родились, значит, они - местные жители, - разумно заметил пес.
- Да, так и считается, только эти новорожденные живут, словно, в гостях. Есть поговорка, что настоящие хозяева радуются земле так, словно живут только один день, а дома строят такие, словно будут жить вечно. В Бразилии дома стоят такие, что и день не проживешь, а землей не занимаются вообще. Грязь, вонь и свинство.
- А карнавал как же?
- Грязь, вонь и свинство!
- Как-то невкусно ты рассказываешь, - сказал пес и отошел от меня. Но было уже поздно, молчать я не собиралась.
- Почти треть страны живет в трущобах, часть просто живет на пляжах, как дикие коты. Самбодром, где проводится карнавал, грязнейшее и ужаснейшее сооружение, где все пропахло смрадом, нечищеными уборными, сгнившими продуктами. Карнавал – это символ страны: праздник, который гордо заявляет о себе на весь мир роскошеством костюмов и украшений, начинающийся и заканчивающийся в помоях, нечистотах и человеческой потной клоаке.
- А я считал, что карнавал красивый…, - подал голос Джерри из-под рояля.
- Он красивый, даже ослепительный пока процессия движется по туннелю самбодрома мимо трибун, но все, что находится за пределами этой аллеи парада, удручает и вызывает отвращение.
- То есть не понравился стадион?
- Не то слово!
- Но главное, не здание, а само зрелище…
- Не скажи. Если тебе подадут нежнейшую говядину тапаньяки на грязной бумажной тарелке, тебе понравится?
- Я съем, - быстро гавкнул пес и с кряхтением выбрался из-под рояля, снова уселся передо мной.
- Да, ты съешь…
- А где говядина? – спросил пес и глаза его увлажнились и заблестели, - я могу и без соуса.
- Джерри, я с тобой, как с человеком разговариваю, а ты…
Он внимательно посмотрел на меня, потом зевнул грустно, словно, поняв что-то важное, уложил пузо прямо мне на ноги.
- И еще одна вещь…, - начала я задумчиво и осеклась.
Джерри приподнял голову с лап, повернул свой коричневый нос в мою сторону, замер в ожидании.
- Я поняла, что я - расистка, - я закончила предложение и уставилась в глаза собаке.
Пес отвел взгляд, снова положил голову на пол, равнодушно спросил:
- А это что?
- Не что, а кто, - сказала я, почему-то, раздражаясь.
- Кто? – опять без всякого интереса или благоговейного ужаса переспросил Джерри.
- Это такое страшное слово, которым сегодня можно заткнуть любого человека с белой кожей.
- Команда «фу»?
- Точно, «фу», «сидеть», «молчать».
Джерри снова поднял голову и уже с лукавой искоркой в глазах быстро скользнул по моему лицу взглядом, растягивая брыли в улыбочке.
- Чего радуешься?
- Я теперь знаю волшебное слово…
- А по хвосту не хочешь?
- Нет, хочу объяснений.
- Вообще, расизм – это идея о неравенстве человеческих рас, из которых одна раса является высокоразвитой, то есть высшей, а остальные – обречены на эксплуатацию, так как не способны ни усвоить, ни воссоздать высокую культуру и научные достижения. Короче, фашизм, когда один народ считает себя избранным, поэтому разрешает себе угнетать, порабощать или просто истреблять другие народы.
- Ну и ну… Я в природе такой пример сразу и не вспомню. Если только термиты, которые используют тлю…
- Термиты и тля - это разные виды насекомых, - уже совсем нервно, перебила я собаку, - а расизм – это когда одна колония термитов считает себя лучше другой, поэтому начинает истреблять соседа, оправдываясь тем, что соседи недоразвитые.
- Как черные и рыжие тараканы?
- А что тараканы?
Джерри упал всей массой на бок, выставив мне на обозрение свое круглое мохнатое пузо.
- Есть рыжие и черные тараканы… Рыжие меньше черных, но умнее и заботливее по отношению к потомству. Эти два вида тараканов постоянно враждуют между собой за территорию, но побеждают чаще всего меньшие по размеру прусаки (рыжие).
- Почему? – с интересом вставила я, так как аллегория черных и рыжих тараканов показалась мне символичной.
- Все просто, - продолжил Джерри, - рыжие тараканы откладывают в капсулу по 28-56 яиц, а саму капсулу самка носит у себя на брюшке, пока не появятся тараканчики.
- Фу, гадость какая…
- А черные тараканы просто раскидывают свои капсулы, хотя самка может за год отложить до тысячи яиц… Но рыжие соперники выискивают брошенные капсулы с яйцами черных врагов и съедают их. Так побеждает не сильный и большой, а хитрый и заботливый.
- Да…. Прямо притча.
Джерри самодовольно фыркнул.
- Так что страшного в расизме? – спросил он после паузы.
- Дело в том, что в Бразилии половина, а может быть, и большая часть населения – выходцы из Африки, то есть черные.
- Как же они в Южной Америке оказались?
- Их пару веков назад туда привезли португальцы.
- Кто? – Джерри явно терял интерес к беседе и проблемам суетливой человеческой истории.
- Португальцы приплыли из Европы в Южную Америку, прогнали местных индейцев и аборигенов, захватили землю, стали жить. Потом привезли из Африки рабов, то есть людей с черной кожей, которых считали недоразвитыми и способными только служить и работать на хозяина.
- Как некоторые люди относятся к собакам? – не преминул вставить Джерри.
- Да, только тебе жаловаться не на что…
- А я не жалуюсь, я уточняю.
- В общем, не так давно всех людей с черной кожей освободили и дали им равные права, решили, что все люди – братья и стали жить вместе.
- Ну и правильно…
- На словах правильно, а на деле не очень.
- Почему? Ты хочешь, чтобы цвет шерсти определял собака ты или человек?
- При чем тут цвет шерсти? – рассердилась я от глупости Джерри.
- А что же еще? Есть овчарки черная и есть рыжая, по-твоему, получается, что черная овчарка – это собака, а рыжая – человек.
- Если так рассматривать вопрос, то, действительно, получается глупость… Только не в цвете шерсти дело.
- А в чем, я уже устал от тебя.
- В том, что породы животных разные.
- Как? – Джерри снова перекатился на пузо, поднял голову и посмотрел на меня, как на умалишенную.
- Так. Ты – овчарка и соседский дог – это одно и то же?
Джерри невольно оскалился, но потом взял себя в лапы и проговорил почти равнодушно:
- Ну, в принципе, мы – собаки.
- А не в принципе?
Джерри встал, затрусил к двери, посопел носом в сторону улицы, вернулся обратно к дивану, сказал:
- Мы разные собаки.
- А кто лучше?
Он снова уставился на меня с удивлением, словно, пожимая плечами, сказал:
- Что значит лучше или хуже? Мы разные породы.
- Вот именно! – с облегчением согласилась я.
Джерри наклонил голову в бок, рассматривая меня внимательно, потом сказал:
- Ты считаешь, что люди тоже делятся на породы?
- Считаю.
- И кто лучше?
- В том-то и дело, что никто не лучше. Овчарка не лучше дога, тигр не лучше льва, а лама не лучше верблюда, понимаешь?
- Понимаю, - спокойно кивнул пес, отступая от меня, озадаченный моей взволнованной интонацией.
- Тебе хорошо будет жить рядом с догом? – продолжала я атаковать собаку.
- Ну…, не хотелось бы…
- Почему? Вы же собаки, какая разница?
- Так мы разные собаки…, - Джерри отвечал на мои вопросы, словно разговаривал с больной, которая бьется в приступе лихорадки.
- Вот, и мне кажется, что расизм – это не угнетение одного человека другим, а понимание, что люди тоже делятся на породы. Никто не лучше и не хуже, никого нельзя считать развитым или недоразвитым, все совершенные настолько, насколько природа посчитала нужным создать, но породы разные. Мы отличается количеством вкусовых рецепторов, по качеству зрения, по составу крови, по плотности и пигментации кожи, даже по реакции на одни и те же вирусы и бактерии. Мы - разные. Только люди белой породы настолько подавлены чувством вины за своих предков, которые, действительно, безобразно унижали и угнетали черных, что теперь сами стали угнетаемые и запуганные.
- А ты тоже запуганная?
- Ну, вообще, сейчас каждый человек белой породы боится рот открыть против своего черного «брата», так как его сразу обвинят в расизме и посадят в тюрьму.
- А за что? Твои предки имели рабов?
- Нет, мне повезло, как и всем русским, мы в Африку не ездили и никого там не трогали, мы, - с сарказмом добавила я, - сами были рабами в своей стране.
- Как черные в Бразилии?
- Точно.
- Тогда чего ты нервничаешь?
- Я не нервничаю, - обиделась я на Джерри, - я возмущаюсь.
- Я понимаю, что ты вибрируешь очень сильно, но никак не могу уловить причину.
- Ну, какой ты странный! Я не хочу делать вид, что люди разных рас – это одна и та же порода!
- Так не делай.
- Есть еще общественное мнение, которое считает, что все люди одинаковые. Политика, понимаешь?
Джерри не ответил, только лениво закрыл глаза, изображая усталость.
Я встала, снова занялась чемоданами, в комнате повисла липкая пауза недосказанности.
- Так что тебя настолько задело в Бразилии, что ты теперь злишься? – через несколько минут возобновил разговор пес.
- Все! Там все боятся черных: не ходите ночью на пляж…, не выходите из машины на улицах, где мало людей, не носите украшений, не покупайте с рук, берегите фотоаппараты, не делайте то, не стойте здесь! Белые люди запуганы черными, боятся с ними связываться, потому что будут виноваты сразу и бесповоротно, так как будут заподозрены в расизме. Черные братья из Африки, адаптировавшись на новой земле, получив в руки козырные карты кровавой истории своего рабства, размахивают ими перед носом каждого белого, не гнушаясь воровства, бандитизма, попрошайничества. Но самое возмутительное - они не ценят землю, на которой живут и плодятся! Как только попадаешь в район, где большинство жителей черных, то поражаешься грязи и нечистотам вокруг.
- Вот тебя достали там…, - усмехнулся зубастый мальчик.
- А тебя бы не достало жить неделю в стае ротвейлеров и делать вид, что ты тоже ротвейлер?
Джерри нахмурился, ему явно не понравился такой пример, он демонстративно отвернулся от меня и буркнул в стену:
- Я – овчарка и с ротвейлером меня спутать сложно.
- Да ну тебя, - я хлопнула крышкой опустошенного чемодана, подхватила его и потащила в гараж.
Всегда, когда я возвращаюсь домой из поездки, первым меня встречает мой мохнатый мальчик – Джерри. Джеруся - мой десятилетний пес, по паспорту - немецкая овчарка, по жизненной позиции - скромный интеллигент, ласковый попрошайка и мудрый сангвиник. Но только самые близкие люди посвящены в тайну настоящих способностей моей собаки: он умеет разговаривать.
За десять лет совместного проживания с ним, я привыкла обсуждать все нервирующие меня проблемы. Всегда приятнее разговаривать с оппонентом, который искренне тебя поддержит, особенно, если у тебя в руках есть что-либо съедобное.
После этой поездки мне не терпелось сообщить Джерри о моих мыслях касательно конференций, конгрессов и встреч соотечественников, на которые я езжу уже четыре года, езжу, раздражаюсь, подавляю раздражение и снова собираюсь в дорогу на очередное мероприятие.
- Нагулялась? – с укором спросил Джерри, после того как исполнил ритуальный танец приветствия.
- Точно, нагулялась…
- И что скажешь? Какие оправдания будут?
- Оправдания, - повторила я, пытаясь поймать взгляд собаки.
- Ну да, ради чего такого важного стоило меня бросать одного с чужими людьми? Мне пришлось молчать почти неделю, думаешь легко молчать, имея возможность говорить?
- Не знаю…. Я никогда об этом не думала.
- Вот и подумай, - наставительно указал мне Джерри, перестав ходить вокруг меня кругами, заинтересовавшись содержимым одного из чемоданов.
- Я знаю, что Пифагор, кажется, принимал в свой Орден учеников только после проверки пятилетним молчанием. Наверное, действительно, сложно держать рот на замке, умея говорить.
- Вот-вот, - согласился Джерри, почти тычась носом в чемодан, - там что?
- Там…? А! Колбаса. Мы были в Будапеште и купили венгерской колбасы.
- Ну, дай, - совсем просто сказал пес и удивленно уставился на меня.
- Прямо сейчас, не раздеваясь, начну разбирать чемодан, чтобы достать тебе колбасу.
- Ну да, раздеться потом можно, - не понимая моего сарказма, кивнул Джерри.
Я проигнорировала его последнюю фразу, отправилась наверх, чтобы принять душ и переодеться с дороги. Пес, ворча, поплелся следом, цокая когтями по мраморной лестнице. Закрывшись от него в ванной, я слышала, как он всей массой брякнулся на каменный пол перед ванной, а потом демонстративно громко принялся сопеть в щель под дверью, длинно втягивая в себя воздух, чтобы потом резким выдохом выплюнуть его обратно в ванную.
- Хватит сопеть под дверью, - крикнула я ему.
Теперь Джерри сделал вид, что оглох и не слышит меня, продолжая, словно пылесос, фильтровать воздух.
Когда я вышла из окутанной паром ванной, Джерри тяжело и неуклюже поднял мохнатую тушку с пола, сказал с обидой:
- С легким паром, садистка.
- Пойдем, дам я тебе что-нибудь съесть, - примирительно сказала я мальчику, направляясь на кухню.
- Не хочу что-нибудь, хочу то, что в чемодане, - нахально сообщил пес, даже не повиляв хвостом.
- А что ты капризничаешь, интересно?
- Имею право… Я страдал неделю, молчал, не признавался, что я - разумное существо вселенной, терпел сюсюканья и потрепывания, поглаживания и заигрывания, гавкал и давал лапу, как пленник в цирке.
- Бедняжка, я тоже неделю молчала и страдала, так что мы с тобой были в одинаковой ситуации.
- Значит, возьми себе тоже кусочек колбасы.
- Нет, я, пожалуй, обойдусь. Я не фанат этого продукта.
- Значит, дай мне.
- Хорошо! Какой ты нытик, Джерри!
Уже после того, как пес заглотал пару кусочков нездоровой и не собачьей еды, именуемой сервелат, он заулыбался, лениво повилял хвостом и спросил:
- А что ты имела в виду, когда сказала, что тоже была собакой неделю?
- Не собакой, а мне пришлось, как и тебе, неделю молчать и делать вид, что говорить я не умею. Как в поговорке: «Улыбаемся и машем».
- Чем машем?
- В твоем случае, Джерри, махать нужно хвостом, а в моем, видимо, головой, кивая в знак согласия.
- О чем ты говоришь, я не понимаю, - с отчаянием простонал пес, укладываясь на ковер перед диваном.
- Понимаешь, люди живут в обществе, общества организованы в государства…
- Понимаю, - перебил меня Джерри, - можно обойтись без примитивизма. Я, конечно, собака, но унижать меня необязательно, разговаривая так, словно, я недоразвитый.
- Извини. В общем, часть людей, которые раньше жили в России, уехали жить в другие страны…
- Как ты?
- Как я, они уехали, но все равно, их родным языком остается русский.
- И что?
- Правда, многие их них стесняются говорить на родном языке, пытаясь интегрироваться, ассимилироваться, мимикрировать, подделаться под местное население страны…
- Стесняются, что они русские?
- Ну да, - кивнула я Джерри.
- Это, если я стану стесняться быть овчаркой и решу прикидываться пуделем?
- Точно! – мне стало смешно от такого сравнения, - Так вот, правительство России решило объединить всех таких русских, чтобы дать им возможность участвовать в жизни страны, возможность вернуться обратно на родину, возможность поддерживать родину, даже проживая на другой территории.
- Хорошо…, - теряя интерес к беседе, сказал Джерри, укладывая голову на скрещенные передние лапы.
- Нашлись активные русские люди в разных странах, которые стали называться соотечественниками. Они организовались в разные советы и комитеты, конечно, при поддержке и контроле российских правительственных и прочих организаций, начали ездить по разным странам, чтобы обсуждать вопросы и проблемы русскоязычных людей, живущих в разных уголках мира.
- Почему при контроле?
- Потому что российское правительство и организации дают деньги таким соотечественникам для работы с остальными русскими людьми в стране проживания.
- Мне это понятно…, - со скукой в голосе, протянул пес, - в чем проблема?
- В лицемерии, - отрезала я раздраженно, обижаясь на равнодушие моей собаки к беседе.
Джерри дернул ухом, приподнял морду и посмотрел на меня, словно дельфин, который сканирует ультразвуком, докапываясь до самого потаенного изъяна в душе и теле собеседника.
- Тебе денег не дали, что ли? Чего ты обижаешься на меня? Я только кусочек колбаски съел…
- Да, при чем тут деньги, Джерри? Попытайся сконцентрироваться. Я пока говорю о том, что меня не касается, так как я вообще не подхожу под статью таких активных соотечественников.
- Хорошо, прости. Я готов слушать, так как чувствую, что тебе просто нужно выговориться. Кто тебя обидел? – Джерри встал, подошел ко мне, сел и возложил свою голову мне на колени, словно ценнейший татем, приносящий счастье и отдохновение.
- Каждый раз проводятся конференции и заседания, конгрессы и встречи за счет российского правительства. На эти встречи бесплатно приезжают активисты-соотечественники, чтобы обсудить насущные проблемы. Проблемы простые и понятные: сохранение русской культуры, укрепление позиции русского языка в мире, программа по возврату русских на родину, пропаганда российского образования за границей, работа с русскоязычной молодежью в мире, борьба с русофобией, культурный обмен между странами и так далее в том же духе.
- Да, это нужно делать. Каждая овчарка должна научить своего щенка гордиться породой, а каждая порода должна себя рекламировать и красиво представлять.
- Ты прав, Джерри, еще Монтень говорил, что людям стоит учиться основам любви к себе у животных.
- Вы сами животные, - тут же парировал пес.
- Вот именно, только мы – животные, которые вместо любви и гордости к себе и своей породе, культивируют чувство стыда, неудовлетворенности собой и жизнью.
- Тяжело вам, - почти искренне вздохнул Джерри, - ну, и что там на этой конференции было?
- В общем, как мы с тобой уже согласились, изначальная идея российского правительства была красивой и гордой.
- Согласились…
- Ты также знаешь, что еще до твоего появления у нас уже была и успешно работала русская школа без всякой помощи российского правительства, без наказов и программ…
- Да, вы не скрываете свою породу.
- Четыре года назад я согласилась ездить на эти конференции соотечественников в надежде, что сама идея русских школ в мире будет поддержана, воспринята и скопирована.
- А зачем тебе нужно, чтобы твою идею копировали?
- Затем, Джерри, что еще Аристотель сказал, что родной язык является инструментом мышления. Умение мыслить дается образованием. Образованный от необразованного отличается как живой от мертвого. Следовательно, получать образование нужно на родном языке.
- Никогда не восхищался Аристотелем, он так примитивно классифицировал животных, что у меня сомнения и в его логике.
- Не тебе рассуждать о его логике, - грубо ответила я собаке.
- Так, тебе зачем нужны русские школы-конкуренты? – не углубляясь в тему философии, спросил Джерри.
- Затем, что русский генофонд нужно сохранять, а не терять. Затем, что, несмотря на место моего проживания, я – русская, москвичка, с гипертрофированной гордостью за страну, которая была и снова станет, если не империей, то державой. Затем, что тысячи недоученных мамаш уродуют своих детей, заставляя тех говорить на неродном языке. Дети, которые могли бы вырасти красивыми и уверенными в себе homo sapiens, становятся угловатыми, заикающимися, недоученными затюканными полурусскими полукровками. Они никогда не станут своими в стране проживания, но они никогда не будут русскими среди русских. Самое страшное, что такое изуверство совершается мамами, которые по невежественности, считают, что уехав в чужую страну, лучшее, что можно сделать для ребенка, это заставить его…
- Вместо овчарки становиться пуделем, - закончил за меня Джерри.
Он отошел, поглядывая исподлобья на мое лицо:
- Ты, случайно, не стала экзальтированной барышней, которая ходит на митинги и мечтает о мире во всем мире?
- Не стала, - усмехнулась я себе и собаке.
- Хорошо, - с облегчением сказал пес и шлепнулся пузом на ковер.
- В первый год я с детской наивностью рассказывала о значимости пропаганды русского образования за границей, второй год энтузиазма убавилось, теперь я вовсе молчу и слушаю остальных.
- Как я всю неделю?
- Как ты, - кивнула я Джерри и подсела к нему на ковер.
- А что остальные? Возможно, их проблемы гораздо серьезнее и масштабнее, чем какие-то русские школы для детей иммигрантов?
- Джерри, тебе с такими речами нужно тоже организовать координационный совет и присоединиться к народу, на заседаниях за своего сойдешь.
- Я пока не обижусь на тебя, подожду до конца объяснения проблемы, а потом уже приму решение.
- Какое решение? - не поняла я.
- Обижаться на тебя или нет за то, что ты меня сравнила сейчас с кем-то.
- Ну, подожди. Проблемы, которые обсуждаются четыре года подряд на конференциях, которые проводятся за счет российского бюджета, такие: как определить статус соотечественника, и что ему за это даст Россия; как усилить власть координационных советов на местах, чтобы другие местные русские не лезли; как заставить посольства отчитываться за деньги, выделенные на работу с соотечественниками…
- Серьезные проблемы, - томно протянул пес и завалился на бок, выставив на обозрение белое упругое пузо, - почеши, пожалуйста…
- Еще ряд насущных проблем российских соотечественников начинается со слова «дайте»: дайте здание; дайте компьютер; дайте денег на оплату телефона; дайте пенсии обратно; дайте триста евро на масленицу; дайте сто евро на регистрацию сайта; дайте зарплату; дайте средства на проведение фестиваля, дайте финансирование на газету и так далее.
- Ну, пусть дадут…
- Кто «пусть дадут»?
- Кого просят, те пусть и дадут…
- Умник ты, Джерри, редкостный. На самом деле большая часть компании соотечественников представляется мне как серпентарий не слишком удачливых бизнесменов, которые, уехав из России, вдруг нашли счастливый лотерейный билет. Большинство представителей русских общин из разных стран – это женщины, выбравшие себе в мужья иностранцев. Среди этих активных и «политически» грамотных дам очень мало работающих и имеющих какое-либо серьезное занятие в стране проживания. В общем, группа говорливых домохозяек, живущих по разным странам, воспитывающих детей не очень русскими, стали заботиться об объединении соотечественников в мире, с удовольствием оставляющие собственных детей и мужей дома, посещающие многочисленные съезды в разных странах мира. Это тоже своего рода способ путешествовать, мир посмотреть, благо Россия оплачивает такие поездки.
- А тебе не оплачивают? – хмыкнул Джерри, хитро поглядывая на меня одним глазом.
- Мне оплачивают, но я езжу с мужем, который сам, слава богу, способен содержать себя и меня, поэтому часто мы и не берем деньги, так как лень стоять в очереди и ждать. А, если что-то не нравится, мы сами за все платим, не требуя и не попрошайничая.
- Ну, это ваше дело, как вы ездите и живете, при чем тут женщины-активистки? Возможно, они, действительно, нашли себе занятие в жизни и искренне переживают за дело? Почему ты гадости говоришь о людях, с которыми, как я понимаю, не слишком хорошо знакома?
- Да, - мне стало совестно, что я говорю плохо о людях, которых знаю мало и сужу только по их поведению на конференциях и в кулуарах, но, нужно же кому-то высказать свои негативные эмоции, - говорю за глаза, сужу о многих, возможно, необъективно, но ты, друг мой, потерпишь.
- Потерплю, если только ты чесать меня будешь. Очень ласки хочется.
- Так вот, такие жены - соотечественики говорят много, эмоционально, обзывают друг друга за глаза…
- Как? – Джерри заинтересованно навострил ухо.
- Баб Ягой, пучеглазкой, крокодилицей, внучком, сморчком, например.
- Это все об одном человеке?
- Нет, о разных…
- А тебя как обзывают?
- Не знаю, но уверена, что как-нибудь обязательно, так уж, получается, там принято.
- Детский сад какой-то, - потеряв интерес, пес закрыл глаза.
- Обзывают друг друга, всем недовольны, ни кем недовольны, организовываются в тайные группы, считают, что их не пускают к власти, то есть к деньгам.
- И что? – зевая, спросил Джерри.
- На одной из конференций даже произошел казус, своего рода революция – путем тайного голосования скинули старое правительство, - сказала я с улыбкой.
- Вот вам там весело, - не искренне сказал Джерри.
- Говорливые и активные дамы получили власть, но воспользоваться ее не успели, не смогли и не поняли как.
- Бедняжки…, - равнодушно сообщил Джерри из вежливости, чтобы поддержать беседу.
- На этой конференции снова старое правительство вернулось на свои места, оставив дам-активисток в раздраженном состоянии.
- Понятно… Ой, почеши за ухом, пожалуйста…
- Мало того, многие из этих людей просто невоспитанные и ужасно фамильярные люди. Они носятся табунами за представителями российской власти, хватают тех за рукава пиджаков, дышат им в лицо и на бегу пытаются объяснить проблемы диаспор в их стране, большинство их которых вообще не относится к компетенции этих представителей России.
- Да…
- В общем, лотерейный билет «соотечественник» дал некоторым возможность жить за границей, а кормиться из бюджета России. Еще не так давно не было вообще понятия «соотечественник», а теперь это уже армия людей активно работает на благо российского государства в своих странах, правда, кроме «дайте денег, тогда венок возложим», «дайте денег, памятник восстановим», никаких особых результатов работы я не знаю (если не считать соотечественников в Израиле и Америке). Зато активные соотечественники ожидают оплаты и привилегий за свой тяжелый общественный труд от Российской казны. У большинства таких активистов дурной русский язык, их дети учатся в местных школах, как ты говоришь, «прикидываются пуделями», а местные русские, не допущенные в ряды соотечественников, пишут на них кляузы и пакости в интернете. В результате, четыре года заседаний, а дальше издания книги «Кто есть кто в русском зарубежье», призванной удовлетворить тщеславие упомянутых в ней, дальше раздачи наград и подарков друг другу, дело не пошло. Четыре года все остается на уровне «дай», «а вы нам что», «а, давайте проведем песенный конкурс»… Российское правительство могло бы каждый год покупать по огромному зданию с землей для русской школы в разных странах на те деньги, которые тратятся на проведение одного бессмысленного конгресса. Имея здания и землю, имея нашу европейскую лицензию, да свою аккредитацию, Россия за это время уже имела бы несколько огромных передовых школ по миру, конкурируя с американскими и украинской открытой школой, таким образом сохраняя русских и объединяя их вокруг себя в активную и преданную диаспору.
- Как у тебя в школе?
- Точно, у нас самая большая и организованная группа русских в стране, которая включает в себя детей, родителей, работников и даже иностранных мужей и жен. И платят они нам за российское образование, а не наоборот.
- Ну, так брось туда ездить, - сказал пес, - знаешь, как я скучаю, когда тебя нет? У меня даже немножко аппетит портится, - он расчувствовался, встал и по-щенячьи лизнул мне щеку.
- Да, пожалуй, брошу.
- Вот и хорошо, - завилял хвостом Джерри и, довольный, что разговор закончился, затрусил на кривых лапках в сторону миски с водой.
Разговор 6 (мозг)
- Какой, все-таки, странный у тебя мозг, - сказала вдруг мне моя собака.
- Чем тебе не по вкусу мой мозг? - обиделась я.
- Возможно, что и по вкусу, но я не об этом, - ответила она, театрально зевая во всю пасть, стараясь так неумело скрыть внезапно разыгравшуюся фантазию о вкусе моего мозга.
- А о чем?
- Конечно, он у тебя странный, но сдвиги есть… Меня, например, понимать стала… Правда на это ушло 10 лет, но другие и за 14 не могут освоить азов общения, - с ноткой высокомерия заявил мне мой домашний питомец.
- Не пошел бы ты на место, - с обиженным видом предложила я хвостатому другу.
- Вот, опять… Он сейчас у тебя снова собьется, и ты потеряешь со мной связь, - вместо ответа, глядя куда-то в центр моего лба, заявил Джерри.
- Маврикиевна, ты с кем разговариваешь?
- Во-первых, я – кобель, - гордо сказал он и уселся передо мной на ковер, развалив задние лапы в стороны, словно толстопопый и косолапый медведь.
- Я вижу…
- Во-вторых, - проигнорировав мое замечание, продолжил излагать кобель, - мозги ваши почти всегда находятся в системе автономной работы.
- Кого позвать? – с гримасой ехидства перебила я.
- Автономной, значит, отдельной, не связанной ни с чем системой, - продолжала разглагольствовать собака, - вот, что такое твой мозг?
- Орган, - буркнула я.
- Можно согласиться на таком определении, - кивнул Джерри.
- А ты другое знаешь?
- Я ничего не знаю.
- Сократ нашелся, - хихикнула я, начиная раздражаться.
- Сократ тоже ничего не знал, он совершенно правильно признался. И ты ничего не знаешь. Никто не знает, потому что знать нельзя.
- Во как?!
- Не паясничай, - заявила мне собака, вытянув передние лапы вперед и растянувшись пузом на ковре.
- Чего это тебя потянуло на философию? – после паузы спросила я, чтобы продолжить разговор.
Джерри посмотрел на меня коньячного цвета глазами, потом снова уставился на лапы, шумно выдохнул из блестящего носа воздух:
- Я вот все наблюдаю за тобой, за другими, и жалко мне вас…
- Вот и здрасьте, - удивилась я, - тебе меня жалко? Ну, не нахальный ты пес после этого?
- Как легко тебя отвлечь на эмоциональные мелочи. При чем тут мои качества? Тебе стоило бы спросить, почему мне жалко людей, а ты вместо этого пустилась в препирательства. Как же тяжело с тобой общаться. Плохо, что людям дано так много слов и синтаксиса: за фигурами речи и фонтаном эмоций они теряются и забывают главное.
- Ты тоже не страдаешь лаконизмом, - парировала я.
- Мозг твой – это антенна, - заявил он, не слушая меня, - а ваши антенны слабые и работают с перебоями. Вы даже не можете четко держать связь между собой, хотя издаете звуки на языке, на который настроились, но понимать друг друга вам это не помогает.
- Я тебя сейчас без языка и разговора все равно не понимаю, - сообщила я мудрствующему четвероногому.
- Но ты уже можешь воспринимать мои мысли, не открывая рта, просто слушая тишину, - сказал почти ласково Джерри, - пусть ты научилась слышать только меня, но это уже почти понимание.
- А так у меня понимания не было?
- Не было, и нет. У людей нет понимания, - безапелляционно сообщил он.
- А у тебя есть, - сказала я с интонацией вопроса.
- А у меня есть, - спокойно подтвердила псина, дернув ухом.
- Если ты такой с пониманием, чего ты на полу лежишь, а я на диване сижу?
- А что плохого в том, чтобы полежать на полу? Если внимательно проанализировать, так ты на меня работаешь, а я для себя играю и развлекаюсь.
- Знаешь что, эзотерик мохнатый, я тебя кормить перестану, гулять выводить не буду, тогда посмотрим, кто на кого работает.
- Опять глупость сморозила, - без всякого удивления заключил Джерри и лениво плюхнулся на бок, спиной ко мне и мордой к окну, - если ты меня гулять не поведешь, так тебе хуже будет. Конечно, мы - животные высокоорганизованные, нам не нравится опорожняться там, где живем, но ради принципа я могу и перебороть свою природную чистоплотность.
- Шантажируешь…
- А едой меня запугивать тоже глупо. Еда – это не главное в жизни. Я могу не есть гораздо дольше тебя… Но все это пустые угрозы, потому как твоя же искусственно воспитанная жалость, то есть совесть, не позволит тебе издеваться над беззащитным другом.
- Нет, какой циник!
- Да… Я же собака. Конечно, я не белая собака, я – овчарка, но против слова циник не имею ничего. Что такое циник? Киник - это собака на древнегреческом.
- А против эзотерика?
- Я вообще не понимаю, что вы, люди, вкладываете в это слово? – он выгнул голову и посмотрел на меня.
- Мозги, антенны, улавливаем мысли, настраиваемся на языки… Вся эта бредятина может быть названа эзотеризмом.
- А…, - протянула собака и снова передвинула голову носом к окну, - рано, значит, я решил говорить с тобой о мозге.
Мы оба замолчали, Джерри засопел громко и равномерно, а я с камнем обиды на сердце уставилась в телевизор. Но камень давил на мой пульсирующий кровяной насос физически ощутимо, поэтому вместо серьезной сосредоточенности над пониманием сюжета очередного нудного сериала, я против воли раздумывала о том, что я вообще слышала о мозге.
Древнеримский врач Клавдий Гален как-то сказал, что мозг — это вместилище навыков, эмоций и мыслей.
Мы сейчас определяем мозг как часть центральной нервной системы, которая состоит на 80% (грубо) из воды. Наступил новый виток азартного изучения и ковыряния в морщинистом и напичканном рецепторами органе, с использований новейших достижений физики, химии, биологии. Конечно, перед глазами легко всплывает картинка-схема разрезанного напополам мозга, где схематично показаны все известные современной науке отделы, системы и железы того, что эзотерики назвали бы приемным устройством, а нобелевский лауреат физиолог Эклс определял как рецептор, с помощью которого душа воспринимает мир.
Но как только память моя воспроизвела слово «душа» на первый план моего воображаемого монолога выплыл образ Аристотеля в белой тоге и плетеных сандалиях.
-Душа есть форма тела, - с укором проговорил философ, усаживаясь рядом со мной на диван. Мне пришлось опустить ноги на пол, чтобы не смущать великого мыслителя созерцанием моих голых ступней, которые почти касались кипенных складок его наряда.
- И что это значит? – пронеслись в моей голове самостоятельные электромагнитные волны.
И мысли в мозгу принялись рождаться без всякого моего волевого на то участия:
«Если душа имеет форму тела, как говорит Аристотель, то зачем же люди мумифицируют, закапывают и всячески пытаются не отпустить душу ушедшего из этой реальности человека? И как Аристотель, не имевший представления о новомодных теориях квантовой физики, две с лишним тысячи лет назад смог объединить материальное тело с его внутренней энергией, назвав соединение атомов телом, а энергию их элементарных частиц душой?»
- Устал я… Столько путаницы происходит в сумбурной человеческой стае, что хочется остановить весь это неконтролируемый поток предположений, домыслов и откровенных фантазий, особенно тех, которые касаются мозга. Сначала меня даже развлекали потуги высшего примата объяснить наличие у них памяти, языка, воображения, мышления и знаний, - вмешался в мой стройный поток мыслеформ Джерри. Он тяжело поднялся, медленно подошел к дивану, где только что восседал философ, ткнулся носом мне в колени, требуя расслабляющего массажа между торчащими ушками-локаторами.
- Ты испугал Аристотеля, - сказала я ему.
- Фантазию испугать нельзя, ее можно отвлечь, - мудро заявил мне пес, - Гладь!
Он снова неделикатно ткнул меня носом, и мордой подбросил мою руку вверх, чтобы она опустилась прямо на его великоплюшевую голову.
Мне пришлось почесывать его бархатный лоб, отчего он растрогался и снова заворчал монотонным голосом:
- По мере своего взросления, человеческая раса сунула свой нос внутрь собственного тела и обнаружила там целую систему пульсирующих и взаимосвязано работающих органов. Людям показалось, что они даже сумели топографировать и инвентаризировать каждый из органов в отдельности, а также функции их совместной деятельности и ранжир значимости. И началось…. Я понимаю, что каждый из ученых жрецов науки искренне ждет и надеется, как однажды, взглянув в новейший прибор, вдруг четко увидит, а главное, поймет, что и как в мозгу работает, зачем там хранится, как меняется и сортируется информация…
- Я тебя сейчас стукну, - прервала я заигравшегося пса, - мне твой высокомерный тон совсем не нравится.
- Бить беззащитные и более примитивные виды живой природы нельзя, - наставительно парировал Джерри, растянув брыли в улыбке и вывалив наружу розовый язык.
- Нахал, - только и нашлась я.
- Разве это не смешно? – спросил он меня, - Мне, например, сначала было смешно. Но откровенно сказать, последнее время очень надоело слышать космического масштаба глупости, наблюдать, как одна ошибочная версия провоцирует серию последующих. Как ты с фанатизмом адепта читаешь эти статьи, просиживая сутками у компьютера, вместо того, чтобы заниматься мной.
- Слушай, тебе точно стоит надавать по хвосту! – возмутилась я за все человеческие расы. Джерронимо закрыл пасть, посмотрел на меня внимательно, фыркнул и отошел к другому дивану. Он постоял возле него, повернувшись ко мне мохнатым задом, но, передумав, попятился задом и опять пришел, чтобы его чесали. В общем, беспардонная и разбалованная собака 10 лет.
- Да, мозг есть в каждом и всяком, - сказал он хмуро, снова тыча в меня носом, - и человек здесь не является исключением.
- Неужели? – театрально раскидывая руки в стороны, воскликнула я.
- Не отвлекайся, - заметил мне питомец, - ты чеши, не останавливайся. Я что хочу сказать… Ты все время меня перебиваешь! Так вот, о мозге… Попытки что-либо увидеть, копошась внутри тканей видимого органа, обречены на провал. Поверь мне, там ничего нет: ни памяти, ни знаний, ни даже центров мышления. В том, что кажется мозгом, есть только рецепторы, обеспечивающие работу пяти органов чувств и функционирование остальной материальной формы души. В общем, искать нужно не внутри…
- Это я уже думала. Ты подслушиваешь мои мысли и выдаешь их за свои!
- Невозможно подслушивать чьи-то мысли, - сказал он мне, - мысли – общие! Ты, вот, кажется, недавно восторгалась Теслой и Сведенборгом, а главное из их признаний уже потеряла в памяти.
- Это что?
- Что идеи и мысли не рождаются в мозгу, они приходят извне.
- Снова эзотерика, мистика и паранормальная демагогия!
Джерри опять шумно и демонстративно выдохнул из себя воздух, изображая усталость и скуку, сказал:
- Дай сыра, а?
- С чего бы это? – от неожиданности я растерялась.
- А я тебе лапу дам… левую, - с издевкой ответил мне пес.
- Мне и правая твоя не нужна. У меня свои есть.
- Ну, дай, - заканючил он, жалобно всматриваясь мне в лицо.
Что с ним делать? Мне же не жалко сыра. Живут собаки, если подумать, мало, почему бы не позволять им делать то, что им доставляет радость? Пришлось встать, идти на кухню, резать сыр и скармливать его разбалованной оранжево-черной физиономии.
- Еще что-то желаете? – спросила я Джерри, когда он заглотил последний кусочек сыра.
- Можно, конечно, еще сосиску, но ты уже не дашь.
- Конечно, не дам. Тебе итак врач каждый раз говорит, что надо худеть. У тебя суставы еле двигаются.
- Пусть сам худеет, - буркнул Джерри и затрусил прочь из кухни, обидевшись в результате на меня, а не на ветеринара.
Он дошел до ковра перед телевизором, тяжело плюхнулся на него и сладко зевнул.
- Чего ты все время спишь? – спросила я.
- А что еще делать? Играть мне с тобой не во что. Говорить ты мне не даешь. Сосиски прячешь. Обзываешься. Отстань вообще, мне грустно.
- Как я обзываюсь?
- Считаешь меня некрасивым и толстым, - обиженно сообщил он.
- Какие глупости! – сердце мое сжалось от прилива безмерной любви к моему дорогому взрослому щеночку. Я подскочила к хитро щурившемуся песику и принялась его ласково наглаживать по блестящим черным бокам и рыжим лапам. Он, с самодовольной мордой, перевернулся на спину, выпятив передо мной свое круглое пузо, блаженно закатил глаза.
- Ты – лучший, красивый и самый умный человек в шкурке! - сюсюкающим голосом сообщала я собаке, - ты – мое оранжевое хитрое счастье. Любимочка хвостатый и плюшевый. Ушки бархатные. Носик блестящий! Ты – божественный уникальный пес.
Пес устал от фамильярностей, перекатился со спины на бок и сказал:
- На каком-то этапе природа позволила высшим приматам выделиться из общей группы живых существ и потерять свое коллективное сознание, обретя иллюзию индивидуального организма. Такая глупость была в скором времени наказана: люди не только не приобрели от этого, а напротив, умудряются постоянно терять уже накопленное, бродя по кругу, открывая каждый раз заново давно уже им известное, снова забывая и снова мучаясь от невежества. Человек обречен на хождение по порочному кругу бессмыслицы.
- Что значит «терять» и ходить по кругу?
- Вы один только кислород открывали раз пять. Вы, то знаете про электричество, то теряете эти знания. Вы сегодня имеете почти полное представление о вселенной, а завтра искренне верите, что земля плоская.
- Никогда люди не верили, что земля плоская! – рассердилась я вдруг, - не надо сваливать все в одну кучу. Всегда знали, что планеты не плоские, что солнце в центре, и перестань молоть чепуху, которую сам не знаешь толком. Ты сейчас перемешал науку с религиозными постулатами. Кстати, священнослужители сами были первыми учеными и исследователями. Вспомни Роджера Бэкона. Про плоскую землю и прочую ерунду рассказывали для пользы дела, чтобы народу проще жить было.
- Конечно… Гораздо проще не знать, чем слышать знание.
Я встала и быстрым шагом удалилась от капризной и дерзкой овчарки в спальню. Захлопнув дверь перед его носом, я уселась на кровать, не зная чем заняться. Одна стена комнаты у меня занята огромным встроенным шкафом с зеркальными дверьми. Сбоку от шкафа, в ногах кровати стоит большой телевизор. Получается так, что я могу видеть себя в отражениях темного экрана телевизора и в зеркалах шкафа одновременно. Если в зеркале я вижу свою рассерженную физиономию в анфас, то в телевизоре я вижу свой профиль и наоборот. Из-за сумерек в комнате, мне показалось, что одновременно со мной в комнате сидят еще два человека: один боком ко мне в телевизоре, другой смотрит на меня в упор из зеркала шкафа.
Все три человека: я и два моих отражения сидят на приличном расстоянии друг от друга, но стоит мне поднять руку или дернуть головой, как два других человека повторяют мои движения моментально.
Конечно, нет ничего удивительного в том, что ваши отражения в зеркале изменяются также как и вы. Но становится почти мистическим, если представить, что я не знаю, что вижу отражения в зеркалах, а думаю, что в комнате есть еще два человека. Уверена, что у меня начнется приступ паники, если я увижу, как два моих гостя повторяют все мои движения одновременно со мной и с зеркальной точностью. Определенно, мне это не понравится. Меня это навело на мысль, что мы живем в мире оптических иллюзий. Мы что-то видим, потом рассчитываем на мозг, который должен для нас расшифровать полученную информацию, и пребываем в уверенности, что наш мозг правильно объяснил нам картинку, то есть эта картинка и есть реальность.
Если бы я целиком доверяла собственному мозгу, то сейчас была бы полностью уверена, что в реальности в моей спальне находятся еще два человека, которые с обезьяньей точностью и моментально копируют все мои движения. Значит, ни один нормальный человек не доверяет своему мозгу целиком. Мы заранее делаем скидку на его узколобость в оценки реальности. Но если мозг – это наше все: наш разум, рецепторы и контроль, то каким образом и каким еще органом мы умудряемся корректировать его ошибки?
Где у меня еще один механизм мышления и анализа?
- Джерри, иди сюда, - позвала я песика, который лежал с другой стороны двери спальни и демонстративно громко сопел в зазор между дверью и полом. Услышав мой голос, он лбом бабахнулся о дверь, буквально выломав защелку замка. Дверь распахнулась, стукнулась о косяк, и в ярком просвете коридора нарисовался черный силуэт мохнатого пса.
- Иди сюда, - позвала я, - посмотри, тут еще собаки…
Он подошел ко мне, проследил взглядом за мной в сторону шкафа и телевизора, потом перевел взгляд на меня, склонил голову набок, и словно для слабоумной, медленно сообщил:
- Ты действительно считаешь себя венцом творения? Ты думаешь, что если я хожу на четырех лапах и не пользуюсь словами, которые засоряют тишину, то я не смогу отличить себя в зеркале от других собак?
Мне стало стыдно. Я действительно хотела проверить, сможет ли он узнать себя в отражениях.
- Если ты хочешь проводить опыты над животными, о которых почти ничего не знаешь, то хотя бы спроси сначала у умного друга, как мы видим.
- А что спрашивать? Итак, понятно. Ваш глаз давно уже разобран на запчасти и описан в сотнях диссертаций.
- Ну, конечно…, - протянул он, - скажи еще, что вы свой глаз тоже разобрали и описали.
- А разве нет?
- Нет. Вы даже не знаете, что ваши глаза не только видят, но и слышат. Ваши уши не только слышат, но и чувствуют. А кожа не только чувствует, но и слышит. Вы не догадываетесь, что я, например, даже не заходя в комнату, знаю, сколько там живых предметов, где они находятся и какого они размера.
- Ну, это неудивительно. У тебя развито чутье и, наверное, ты умеешь улавливать тепловые волны.
- Интересно, чем я могу их улавливать? Рецепторами под глазами, как у змеи…? Усами, может? – он отвернулся от меня и упал всей массой на ковер.
- А может и усами…, кто тебя знает.
- Кажется, человек один сказал, что если бы господь бог поручил ему сделать глаза, он бы сделал их в сто раз лучше…
- Человек какой-то, - передразнила я его, - это Гельмгольц сказал! Великий немецкий физик и психолог.
- Ну и что? Поэтому я должен все ваши имена запоминать? Знаешь, сколько таких Гельмгольцев уже было? Миллионы! Вы рождаетесь, суетитесь, чтобы найти ответ, находите ответ, умираете, а потомки ваши забывают и вас, и открытие. Проходят годы, вы опять рождаетесь, снова ищите ответ на тот же вопрос, чтобы через несколько поколений опять забыть. Не надоело?
- А собаки зачем рождаются? Мы, возможно, и забываем, что уже открыли и узнали, но, по крайней мере, нам жить весело.
- Не вижу я особого веселья в человеческой стае, - мудро заметил мне пес.
- А в собачей?
- А у нас гармония: что есть, то и хорошо. Мы имеем понимание.
- Ну, ладно, о понимании: почему мои глаза сообщают мне, что в комнате есть еще два человека, которые копируют мои движения, а разум знает, что это оптическая неправда?
- А почему ты сказала разум, а не мозг? – повернул ко мне голову Джерри и уставился на меня прищуренными глазками.
- Чтобы отделить просто орган от высокоорганизованного нечто, умеющего думать, - с ученическим азартом отчиталась я, глядя, как дергается профессорский хвост, обивая ритм на ковре.
- А я решил, что так ты хотела снова выделить свой вид из общей толпы разновидностей живой природы…
- Почему?
- Ну, как же? Мозг есть у всех, пусть не такой явно выраженный и морщинистый, но есть у любого позвоночного, а у беспозвоночного он просто другой – коллективный. А вот разум… Разум вы приписываете себе, - он тянул слова, словно к зубам у него прилипла ириска, которую он теперь пытался слизать и проглотить.
- Вы считаете, что уникальная характеристика разума – это ваше умение говорить… Словно, те, кто умеет и любит болтать, сразу становятся умнее меня или какого-нибудь кита, например. Кстати, не замечала, что чем меньше человеку есть что сказать, тем чаще он держит рот открытым? Вот уборщица ваша… Она говорит с вами, она говорит со мной, она разговаривает даже наедине с собой… Она боится тишины, словно, знает, что в тишине и живут мысли: они спокойно дрейфуют там в виде образов, цифр, ощущений – они парят в тишине без слов и синтаксиса. Поэтому, чтобы думать, говорить нужно меньше и реже.
- Красавец! - с приступом новой волны раздражения процедила я.
Пес только подмигнул мне одним глазом, и тут я не на шутку рассердилась:
- К твоему усатому сведению, речь действительно является определяющей категорией между разумным и живым! Отличие это состоит хотя бы в том, что для развитой речи необходима память. Память не просто кратковременная, а долгая, абстрактная, почти такая же сложная, как голограмма. У меня такая память есть, а у тебя – нет! Ее даже нет у шимпанзе, хотя считается, что отличие этого примата от человека в математическом исчислении пренебрежительно мало: какие-то 1,2%! Но у меня есть нейропсин второго типа в гипоталамусе, а у всех вас, - я ухмыльнулась свысока собаке, - нет! Ваш гипоталамус не вырабатывает эти белковые молекулы, понятно?
Он зевнул и издал скрипучий и противный стон, словно продекламировал:
«Мне с вами скучно, мне с вами спать хочется…»
- Поэтому, у нас есть сложная голографическая память, у нас есть речь, мышление и творческие способности!
Я выдохнула. Собака выдержала паузу, а потом насмешливо заявила:
- Ах, вот так все устроено… Да, такого я не знаю. Значит, твоя память, умение издавать звуки, имеющие для каждого свое значение, называемые речью, являются целиком продукцией твоего водянистого органа – мозга? Хорошо. Если твой мозг такой разумный, вырабатывая особые белки, которых нет ни у кого больше, так сам собой доволен, то чего же ты ничего не знаешь?
- Чего я не знаю?
- Например, что земля имеет такой же мозг, который так же вырабатывает белки, излучает электромагнитные волны и наполнен водой? Почему планета тебе не кажется разумным существом? Мозг у нее, судя по количеству воды, гораздо больше, чем весь человеческий вместе взятый.
- Ты – дурак? Что ты притягиваешь за уши совершенно несравнимые вещи? Это спекуляция и демагогия.
- Я просто рассуждаю… Мне так и не удается понять, почему люди так хотят отделить себя от единой системы бытия. Кто вас так напугал? Мир устроен до красоты просто. Каждая из видимых в этом мире материй обладает энергией: она течет и фонтанирует вокруг, наполняя мир музыкой вибраций и колебаний. Она поет и никогда не молчит. У всего есть сознание, только у большинства организованных организмов это сознание коллективное, общее.
Нельзя мерить критерием воздействия на окружающий мир собственную развитость или духовность. Неправильно считать, что те живые организмы, которые сосуществуют с природой, не вторгаясь и не влияя на ее устройство, автоматически становятся несознательными или недоразвитыми. Нельзя оценивать ни один предмет с позиции его внешней активности или пассивности в мире.
- А как оценивать? По его лености и обжорливости?
- Мне кажется, что попытка дать человеку иллюзию осмысления себя, как отдельно взятой уникальной единицы бытия, привела не к гармоничному развитию вашего вида, а к напыщенному снобизму, необоснованной конкуренции с другими животными и своими собратьями.
- Чья попытка?
Джерри проигнорировал вопрос, он уже говорил сам с собой, оставив меня за бортом обсуждения:
- Любая структура организована сложно и просто одновременно. Если сделать вид, что «неживая» природа, является чем-то отдельно стоящим или бездуховным, дабы упростить объяснение, то приходится начинать с вирусов, как самых ближайших и доступных человеческому понимаю живых организмов.
Вирусы имеют не только когнитивные (познавательные) способности, они обладают общим и очень развитым разумом и сознанием. Вирусы – это общность и иерархически организованная система организмов, расположенная на грани живой и неживой природы. Они находятся в единении, моментально реагируя на изменения в среде обитания, управляя телами тех, на ком паразитируют, создавая колонии и захватывая новые территории. Вирусы отлично складируют полученную информацию в хранилища, знают и помнят коды к базам своих знаний, могут через многие сотни поколений восстановить те события и опыт, которые накопили их предки. Они не теряют прошлого, поэтому им не нужно повторять ошибок. Они изменяются и ведут активную наступательную борьбу с любым видом живого на планете, которое пытается противиться их захватнической политике доминирования и эксплуатации. Вирусы любопытны и изменчивы. Они обожают путешествовать и подчинять себе новые или большие среды обитания.
Я не удержалась и чихнула. Просто, что-то попало в нос и стало противно щекотать слизистую. Овчарка утвердительно кивнула и сказала:
- Простой пример из практики человеческого общежития: вирусы буквально заставляют тело, в котором живут, чихать и кашлять, если чувствуют, что оказались в группе других потенциальных жертв. Так они переселяются и распространяются. И тело-носитель не может сопротивляться настойчивому требованию выпустить из себя колонию захватчиков наружу. Хорошо, что я устойчив ко многим вирусам, которые паразитируют в тебе.
- Точно, - поддержала я, заражаясь идеей путешествующих вирусов, - в самолетах, кинотеатрах, стадионах и прочих общественных местах некоторым людям неудержимо хочется чихать и кашлять, словно внутри суетятся и рвутся прочь раздражающие существа? Так меня это бесит! Хочется убить этих сопливых людей, которые шастают по театрам и летают на самолетах, когда у них грипп или еще какая-то зараза внутри.
- Вирусы умны и высокоразвиты, - продолжал свою мысль Джерри, - потому что живут не отдельным замкнутым мозгом, а общим внешним разумом.
- Каким разумом? Ты представляешь себе, как вирус выглядит? – накинулась я на собаку.
- Конечно, - спокойно ответил мне он, - вам сложно представить себе почти примитивную структуру, состоящую из одной или нескольких видов нуклеиновых кислот, которая способна обладать коллективным мышлением и стратегией развития собственного вида. Но я скажу больше, эти миниатюрные цепочки белковых молекул имеют еще и связи, которые в порыве сентиментальности, можно сравнить с эмоциональными привязанностями. Они привыкают друг к другу, они ругаются, дерутся, делят территорию и соединяются в новые пары и семьи. В общем, у этих самых распространенных форм жизни не только на земле, но и во вселенной, масса проблем, дел и планов на будущее.
- Да ты у меня фантазер и романтик! Песик ты мой, дорогой. Я не знала, что ты такой трогательно семейный.
Песик даже не улыбнулся.
- Грибы - другая пограничная форма жизни, - проговорил он, дождавшись, пока я замолчу, - которая соединяет в себе черты растительного и животного мира. С позиции высокодуховного и интеллектуально развитого человека, то есть, с твоей позиции, эти организмы тоже не имеют ни разума, ни сознания, ни эмоций, ни памяти. А главное, они не имеют языка…. Как людям кажется.
- А на самом деле они имеют язык и рисуют картины? – съязвила я.
- Вообще, ваша идея, что интеллектуальность и сознательность животного следует определять по наличию у того умения говорить, вербально общаться – одно из глупейших постулатов. Но этот домысел дал вам питательную среду для расцвета новой эпохи нарциссизма. Вы снова нашли причину чувствовать себя уникальными и лучшими, арийцами природы. В прошлый раз вы воспевали глупую версию о труде, который настолько изменил обезьяну, что она вдруг эволюционировала и стала прямоходящей homo. Но этот восторг длился недолго. Стоит открыть одну закономерность, как сразу начинаешь видеть ее и у других видов. Многие животные используют орудия труда, многие возделывают и даже выращивают у себя в колониях огороды и разводят «домашний скот», но при этом они не страдают комплексом «наполеона».
- Ты-то откуда помнишь прошлые разы? Тебе вообще 10 лет от роду, Шариков!
- Я ничего не помню, мне не надо помнить или вырабатывать какой-то там супер белок второго типа, - теперь уже порыкивая, ответил Джерронимо, - я просто живу в общем поле колебаний, слышу и понимаю их. А вот ваша новая гипотеза о речевом аппарате снова подлила масло в огонь не желающему равенства человеку. На основе новой теории вы уже выстроили целые многотомные дома доказательств, что ни одно из остальных видов живой материи разговаривать не умеет. Только речь - это не зоны внутри тканей органа, называемого мозг. Мозг внутри любого тела пуст и не имеет в себе никаких мистических качеств, включающих аппарат мышления, интуицию, память, прочие неуловимые характеристики. А для того, чтобы мыслить и общаться, познавать или творить, язык и речевой аппарат не требуется. Речь, кстати, может только отвлекать и мешать саморазвитию.
- Творить? Ты, может, стихи сочиняешь?
- Уж не думаешь ли ты, что ты что-то сочиняешь? – он посмотрел в мою сторону, и мне стало неуютно от этого взгляда животного.
- А кто сочиняет? – все равно не сдавалась я, забираясь с ногами на кровать.
- Никто. Сочинить ничего нельзя. Как можно сочинить то, что уже есть? Если что-то появляется в твоем мозгу, значит, это уже есть в мироздании, а, следовательно, ты никак не можешь приписывать себе роль автора.
- Вот, интересно…, - протянула я разочаровано, - тогда и жить незачем.
- Отчего же…, - с сарказмом заметил пес, - жить есть зачем. Например, кормить собой землю. Люди, как колонии тли, которую разводят отдельные виды муравьев для питания, так же являются кормом для «несознательной» земли. Или ты считаешь, что ей не надо кушать?
- Это уже совсем хамство, - обиделась я.
- Ладно, я шучу. Может, пойдем, ты чай попьешь, а мне сосиску дашь? Что-то у меня в животе урчит.
- Обойдешься.
- Хорошо, обойдусь, - сказал он и встал с ковра, подошел к кровати, сел передо мной, опустив голову вниз, словно пригорюнившийся ослик.
- И чего ты из себя изображаешь?
- Жертву жестокого обращения с животными, - вполне серьезно сообщил он, еще ниже опуская нос.
- Хватит придуриваться, - очень сердито потребовала я от собаки.
Он поднял голову, посмотрел мне в глаза, потом снова их опустил и поднял лапу вверх.
- Не нужна мне твоя грязная лапа!
- Ну, на…, - он закачал лапой в воздухе, словно барабаня по воображаемому конги.
- Себе оставь!
- Ну, погладь лапку! Будь человеком, - искренне жалобно заныл пес.
Мне пришлось взять лапу, подержать ее на весу, опустить.
- Ну, пойдем есть сосиски! – тут же радостно сказал Джерри, высунул язык из растянувшейся в улыбке пасти, направился к дверям.
Вот как жить с таким манипулятором? Я встала и поплелась следом.
Джерри уже сидел вразвалочку у холодильника, привалившись боком к нижним шкафчикам кухни. Увидев мое расстроенное лицо, он сказал:
- Ну, хочешь, я тебе нос лизну?
- Не хочу, - ответила я хмуро, сдерживая себя, чтобы не добавить, что он себе может полизать.
- Я слышу все, - сказал мне пес и, выгнувшись кренделем, впился зубами себе в бок.
- Что блохи заедают? – без сочувствия, спросила я хрюкающую собаку.
- Нет, это у меня нервы. Ты меня нервируешь, начинается аллергия, в общем, чешется.
- Конечно, я виновата.
- Виновата, - подтвердил он, перестав выкусывать из себя шерсть, - твои мысли обладают энергией. Энергия имеет массу, значит, злобная твоя энергия ударяет меня своей массой и портит мне здоровье.
- Боже, какой пассаж!
- Не надо приплетать сюда мифические персонажи.
- Атеист хвостатый.
- Атеистов не бывает. Атеист – это просто человек, который не успел понять азов мироздания.
- Атеист – это неуч? Слышали бы тебя классики этой философской школы.
- Пусть себе слышат. Прежде чем спорить о чем-то, создавать какие-то школы, нужно четко определить рамки для слова атеизм. Нет ни одного существа, который бы в течение жизни хоть раз не получил доказательство существования чего-то, выходящего за грани материального мира.
- Например?
- Интуиция, догадки, идеи, озарения, прозрения, предчувствия, - у вас столько слов есть разных, чтобы обзывать то, что просто является общей паутиной энергии вселенной.
- Приехали… Начали с мозга, добрались до вселенной.
- Ты дашь сосиску или будем беседы беседовать?
Дала я ему сосиску, которую он без всякой благодарности проглотил, не жуя. Я себе сделала чай и направилась к компьютеру, читать новости. Джерри улегся рядом, мешаясь мне под ногами, он долго устраивал свою пузатую тушку под столом, кряхтя, ерзая и вздыхая. Наконец, он устроился, засопел и оставил меня на время в покое.
Новости, которыми одарил меня мир, в основном касались природных катаклизмов, политических скандалов, светских сплетен и ничего про науку. Я расстроилась и ушла из океана российского интернета в дебри англоязычных сайтов.
Там стало веселее прогуливаться по волнам информации: несколько журналов развернули настоящие дебаты по поводу опыта Алена Аспекта (Alain Aspect), который проводил эксперимент с электронами и обнаружил, что в определенных условиях элементарные частицы мгновенно сообщаются друг с другом независимо от расстояния между ними. Каким-то образом каждая частица знает, что делает другая, словно они либо связаны друг с другом, либо сами одновременно находятся в разных местах.
Эти статьи напомнили мне о незаслуженно забытом, но остроумном естествоиспытателе Айвене Сандерсоне (Ivan T. Sanderson), который забавлял мир скандальными книгами о живой природе. Так, например, он сообщил, что в Америке живут муравьи Атта, которые обладают чудесами телепортации и телепатии. Саркастичный ученый подкреплял свои заявления детальными описаниями опытов, которые он сам проводил. Потом он всколыхнул жаждущую знаний общественность рассказами о снежном человеке. Дальше он охотился за озерными чудовищами, морскими змеями, гигантскими пингвинами и другими удивительными феноменами, до сих пор не открытыми наукой. В общем, это был замечательный и веселый человек, который понимал, что желание знать у людей появляется только после искреннего шока от тайны знания.
До сих пор существует его фонд по изучению непознанного, а сам он умер от рака мозга. Жалко.
Доклад о вездесущих электронах, которые сбивали с толку Алена Аспекта, показались мне блеклыми после воспоминания о Сандерсоне, поэтому я принялась читать новости политики и попала на сайт, который опять вывел меня на думы о квантовой физике и нашем мозге.
В Китае случилось землетрясение. За полчаса до начала этой страшной трагедии люди радостно снимали на камеры загадочные сияющие разноцветные облака. Похоже было, что над Китаем разыгралось северное сияние, только ионосфера там не танцевала под ритмы солнечного ветра. Там облака статично светилась в термосфере горизонтальными радужными линиями, словно спектральная таблица химических элементов.
Уже после землетрясения, китайцы возмущенно накинулись на американцев, обвиняя тех в провокации катастрофы. Серьезные китайские дяденьки сообщали об американском страшном оружии HAARP – огромной антенне, с помощью которой те нарушают колебания, как ионосферы, так и земной коры, что вполне может приводить к землетрясениям, цунами и прочим трагедиям. Я с улыбкой согласилась с китайскими товарищами: все зло идет с американского континента…
Но упоминание об огромной проекте HAARP на Аляске взбудоражил мою фантазию. Значит, живут еще идеи уникальнейшего гения человечества Николы Теслы, не оставили американцы попыток оседлать круп электрической лошадки. Вполне возможно, реально и осуществимо настраиваться на колебания волн земли, атмосферы, живой и неживой природы, раскачивать, увеличивать, вводить в резонанс эти колебания настолько, что они становятся разрушительными. Да, мне кажется, что любое вмешательство в ритм колебаний приводит только к разрушению. С другой стороны, возвращаясь к ворчанию моей собаки о слабости нашего мозга-антенны, которая все время теряет накопленные знания, понимаешь насколько мой хвостатый капризуля прав. Как много есть письменных свидетельств того, что люди уже владели электричеством, летали, ныряли и путешествовали по вселенной. Фантастика? Но любая фантастика – это считывание того, что уже где-то носится в виде импульсов энергии, уже где-то складировано голографическими картинками воспоминаний, уже было и есть. Не буду писать списки фамилий и имен древних, которые запоем рассказывали о телепортациях, летающих людях и светящихся камнях.
Если бы можно было выгнуть наше пространство-время так, чтобы оно соединилось отдельными точками с днем сегодняшним, то я бы жутко хотела соединить вместе Теслу, Ньютона, Сведенборга и Бэкона. Какая забавная получилась бы компания, какая гремучая смесь физиков-эзотериков. Конечно, есть еще сотни имен, которые приходят на ум, рядом с которыми было бы здорово просто постоять рядом, но именно эти четверо занимают в моей фантазии наибольшее пространство.
Что же такое мозг Теслы или Сведенборга? Орган с рецепторами и белком нейропсином второго типа? Пусть так. Только орган этот, вырабатывая уникально человеческий фермент, все равно опутан сетью электромагнитных полей. Мы колеблемся, трепещем и вибрируем. Мы все время запутаны в такой же паутине электромагнитных полей земли и космоса. Все вокруг является кружевным узором колебаний.
Есть книга Сергея Вячеславовича Савельева «Происхождение мозга». Но меня заинтересовала не сама книга, а ответы автора читателям, которые писали ему в журнал «Наука и жизнь». Сначала меня неприятно поразил тон ученого, которым он отвечал на вопросы аудитории. Почему человек, начиная догадываться, что он в чем-то больший профессионал, чем остальные вокруг, автоматически становится снобом? Он свысока и через губу проговаривает свою позицию, часто императивными формами предложений, либо вовсе используя синтаксис, который выглядит почти оскорбительно для читающего.
Но бог с ним с синтаксисом. Меня удивляет уверенность умного человека в том, что дважды два везде и всегда четыре. Простой пример:
Вопрос читателя: Как Вы думаете, возможно ли существование некого биоинформационного поля хотя бы в рамках планеты? (Алексей Рыков)
Ответ автора: Никакого биоинформационного поля нет и быть не может.
Здорово, когда человек, занимающийся изучением мозга более 20 лет, так уверено отрицает всякую вероятность любых квантовых взаимодействий.
Когда законы Фарадея были приняты для объяснения причин и связей между магнитными и электрическими полями, некий скромный Максвелл вывел величайшие уравнения для теории электромагнитного поля. Положения данной теории могут быть применимы и к феномену биоэлектромагнетизма, который объективно существует. Если рассматривать мозг человека, то прекрасным индуктором в нашем мозгу может быть его кора. Законы Фарадея будут действовать в этой биодинамо машине, а результат можно определить по показаниям электроэнцефалограммы или магниторезонансной томограммы. Следовательно, если внутри нас есть слабые электрические, соответственно и магнитные взаимодействия, значит, они обязательно связаны с электромагнитным полем земли. Так почему же такая категоричность в отрицании биоинформационного поля?
Я понимаю, что основоположник кибернетики Норберт Винер говорил об информации так: Информация есть информация, а не материя и не энергия. Но нельзя же слепо соглашаться с постулатом, которому больше полувека.
Уже сегодня исследователи Стэндфордского университета (Stanford University) установили рекорд по плотности записываемой информации. Они пользуются методом голографической записи данных с помощью волновых функций электрона. Статья была опубликована в журнале «Мир нанотехнологий» (Nature Nanotechnology) в августе 2009 года.
Отсюда получается, что электроны есть во всех материальных объектах, с их помощью можно записывать и сохранять информацию, значит, есть вероятность существования биоинформационного поля. Хочу здесь добавить английский оборот речи: не так ли?
- Ну, вот сама додумалась, - ворчливо подал из-под стола голос Джерри.
- Я же не могу сама додуматься, - бросила я ему и наступила на его хвост.
Он грузно выполз на свет, сел, почесал себя за ухом и сказал:
- Ну, дочиталась. Молодец.
- Рада, что угодила.
- Что делать будешь?
- Есть я тебе больше не дам! – опережая собаку, определила я рамки его дальнейшего разговора.
- А я и не собирался… Ты не слышишь, что цветы пить хотят? Ты их поливать собираешься? Лучше уж вынеси их на улицу, там хоть какая-то вода есть.
Действительно, про цветы я забываю всегда. Я вскочила и отравилась поливать замученные и засыхающие от моей нерадивости растения. Джерри ходил следом, внимательно и оценивающе наблюдая за моими действиями, ходил и бубнил:
- Растения - самая замечательная форма жизни. Они не дышат кислородом, поэтому стареют медленнее и красивее. Они мудрее и созерцательнее. Они обладают пониманием. Они имеют все виды чувств, присущие любому другому животному, но они не выпячивают себя и не кичатся мудростью. Они великие летописцы жизни, без субъективности, без суеты и тщеславия.
- Ты прямо фанат растений, - заметила я ему равнодушно.
- Я говорю то, что слышу.
- А сейчас что тебе слышится, Пифия моя усатая.
- Опять обзываешься?
- Напротив, я тебя ласково восхваляю.
- Сейчас я слышу, что насекомые сродни вирусам. Они живут общим разумом, имеют внешнюю память и коллективное сознание.
- Опять ты за свое…
- А что? Ты сама только что с возмущением пыталась доказать, что есть общее поле планеты. Электроны какие-то приплела.
- Это не я приплела, а американские ученые из Стэнфорда.
- Но ты же купилась на эти россказни, значит, в душе уже хотела согласиться.
- Ты еще что-то хочешь сказать или все на сегодня?
- В общем, никакого разума внутри мозга не спрятано. Орган, в котором люди упорно ищут зоны для речи, памяти, мышления, на самом деле является самой простой принимающей антенной. Некоторые особи определенного вида умеют настраиваться на волну общего разума своей колонии. Другие виды улавливают информацию из общей базы вселенной. Только человек не научился настраивать свою антенну так, чтобы она бесперебойно и тонко чувствовала мысли всего общества, а также абсолютное знание мироздания.
- Я уже поняла твою мысль. Ты становишься занудным.
- Какая хозяйка, такая и собака, - весомо заметил мне пес.
- Отчего же это?
- Оттого что собаки отлично настраиваются на частоты своего хозяина и постепенно сами начинают жить, думать и даже говорить, как он.
- Обезьянка видит, обезьянка делает…
- Любые организмы, существующие рядом, начинают повторять друг друга, так они избегают конфликтов.
- А конфликты - это?
- Это несовпадение частот одного существа с другим.
- Общество – это существо?
- Конечно, это - живой организм с коллективным сознанием. Устойчивое общество - это сожительство людей близких по частоте своих колебаний.
- Похоже, что ты против интернациональной дружбы.
- Мне непонятны такие слова, - Джерри дернул ухом с раздражением, - каждому своя стая, так удобнее.
- Тебя бы в Америке за хвост подвесили…
- Мне бы в Америке чип вставили, к парикмахеру бы водили и игрались днями на свежем воздухе.
- Мечтай, шовинист пушистый.
- Шовинист – это тот, кто считает, что овчарка лучше добермана, а сеттер выше по развитию, чем терьер.
- Ну, примерно так…
- А я не говорю, что я лучше сеттера.
- А что ты говоришь?
- Что я – овчарка, а сеттер – это другая порода. Сеттеру правильнее жить и плодиться с сеттером, а не со мной или пуделем.
- Да, представляю твое потомство с пуделихой.
- Не надо представлять. Ничего хорошего.
- Ладно, мудрик, цветы я полила. Пошли кино смотреть.
И мы пошли с ним в гостиную, смотрели кино, потом новости, потом снова кино, в общем, с пользой и делом тратили нашу короткую жизнь, пытаясь не нарушать вибрирующих струн планеты и всех других организмов и вещей вокруг нас.
Комментариев нет:
Отправить комментарий