Страница посвящена разностям и странностям нашей жизни.
Москва
Взгляд москвича, живущего долго за границей...
У каждого города есть свой уникальный характер, присущий только этому конкретному сожительству домов и строений, как отпечатки пальцев у человека. Часто путешественнику кажется, что один город похож на другой: Рим может напоминать районы Парижа, Пиза местами похожа улицы Помпеи, аллеи Берлина очень смахивают на район Перово в Москве. А все новостройки, как уже было подмечено нашим гениальным режиссером Эльдаром Рязановым, кажутся безликими близнецами. Но это только на первый взгляд скоропалительного на выводы странника.
Если с определенной долей юмора начать спекулировать на новомодной теории струн: включив бесконечное воображение, увеличить атом до всех его электронов. Увидеть ядра с протонами и нейтронами, а потом добраться до квантовых частиц составляющих эти запчасти атома. Всунуть нос в элементарные частицы и обнаружить, что, на самом деле, все состоит из похожих на червячков дребезжащих мини-сгустков энергий разной формы. Каждый такой сгусток энергии лобастые люди назвали струной, отчего и сама теория приобрела такое музыкальное название.
В общем, я пытаюсь пересказать максимально просто заумные изыскания ученых относительно новостей в квантовой физике, в надежде на то, что сами великие жрецы науки поймут, что пока они не станут ясно и просто объяснять свои открытия и гипотезы, страна наша будет в общей массе оставаться темной и невежественной, нелюбопытствующей. Да и как тут любопытствовать, если вся наша физика и химия зашифрована такими криптограммами гибрида русского с иностранным, что средневековым алхимикам не снились такие заумности. Если бы я не понимала английский язык, то тоже вряд ли смогла бы интересоваться научными дебатами, так как, к сожалению, любые статьи и тексты на моем родном языке не читабельны и не пригодны для нормального, ограниченного сознанием и женскими гормонами человека. В противоположность снобизму российских ученых, на английских сайтах и в англоязычных журналах ведется настоящая пропаганда и ликбез для населения, начиная с разделов «квантовая физика для детей» или мультфильмов для школьников, заканчивая научно-популярными фильмами, где вам просто и на примерах объясняют теорию мембран, струн, принцип неопределенности и прочие забавности бытия.
Возвращаясь к городам, беря за основу (с долей юмора) теорию струн, можно заявить гордо, что здания, как и все вокруг состоят из атомов. Атомы вибрируют мириадами элементарных частиц, в каждой из которых пульсируют струны, обладающие энергией и массой одновременно. Каждая такая струна вполне может нести в себе информацию, удивлять характером, памятью и даже логикой. Все эти микро-энергии переплетены между собой в паутину связей. Следовательно, любой видимый нами объект является иллюзией законченной вещи. Все вокруг нас - это вибрирующие, изменяющиеся, запутанные нити энергий, которые влияют друг на друга и на нас с вами.
У каждого места есть нрав, также как у любого предмета, объекта, а соответственно и города. Если взять Москву, как наиболее прочувствованный мною город, то характер у нее сильно изменился и испортился со времени моего рождения.
В детстве почти каждый ребенок знает и верит, что он разговаривает с деревьями, может попросить ветер дуть в другую сторону и понимает язык животных и птиц. Вполне возможно, что так оно и есть. В моем детстве московские тополя отвечали мне на приветствия, хмурые зеленые подъезды жаловались на нечистоплотность граждан, а сам город тихо мурлыкал нудную песенку.
Москва раньше вибрировала медленно, почти сонно, не раздражая наполнявших ее суетой жителей. Сами жители с неспешной гордостью столичного обывателя рождались, учились, влюблялись и размножались, несмотря на квартирный вопрос и стандартные зарплаты. В общем, разводов было гораздо меньше.
Но на каком-то этапе, город проснулся, открыл широко-проспектные глаза и громко зевнул, возвещая о новом своем состоянии. Красавица Москва оказалась капризной и хищной паучихой. Она внимательно осмотрела обитателей, оценила собственную внешность и осталась, по всей видимости, очень недовольна. И начал паук жить.
Город теперь не мурлычет протяжные мелодии, Москва клокочет еле различимым басом, наводя необъяснимый страх на местное население и гостей. Но, как настоящий хищник, столица не сразу набрасывается на свою жертву. Город манит огнями, витринами и красотами зданий, он терпеливо ждет пока очередная трепещущая, согретая солнцем надежд и идей душа, вырастет, наберется соков, распалится желаниями и жаждой свершений, упадет в омут ажиотажа любви и потребления, а потом паук усмехается и протягивает свои лапки в паутину струн очередного человека.
И начинает Москва высасывать из окрепшего духом и амбициями жителя кровь и силы. Она делает это медленно, смакуя, причмокивая, как гурман Пантагрюэль. Сначала москвича обволакивают ласково щупальца тоски и грязного неба. Дальше жертву начинают мучить приступы раздражения на многолюдность и разношерстность улиц. Следующим этапом становится злоба на пробки и неорганизованность инфраструктуры города. Еще немного и солнечные надежды истекают пузырящейся желчью на недостаток денег и рекламу ненужных, но желанных вещей. В конце концов, житель остается с зияющей беззубой пастью пустоты в душе, усталостью и полной апатией к себе и городу. И тогда Москва оставляет это измученное и бесполезное существо в покое.
Мне кажется, что можно даже нарисовать график взаимоотношения города-паука и любого из ее жителей. График этот будет похож на синусоиду. Ребенок, рожденный или приехавший в Москву, сначала фонтанирует энергией впечатлений, пусть не всегда позитивных, но многочисленных и разных. В детях бушуют вихри закрученных потоков энергий, заставляя тех мечтать, страдать, желать, торопиться и бороться.
Молодые годы москвича проходят на пике волны графика, или вершине первого колебания: человек молод, амбициозен, алчен, часто харизматичен и почти всегда влюблен.
Амбиции – это удел всех московских подростков и людей до 22 лет. Самоуверенность – это визитная карточка столичной молодежи. Мы умели и умеем требовать, мы презрительно относились и относимся к старшим по возрасту и младшим по статусу (продавцам, вахтерам и всем остальным на зарплате), мы всегда критиковали и критикуем все, что сделано не нами или куплено не для нас.
Алчность – черта, приобретаемая с возрастом, но расцветающая буйным цветом сорняка к подростковому периоду. Каждый москвич испорчен сейчас уже не квартирным вопросом, а навязываемой городом ажитацией покупок. Покупать и иметь - это гипнотический кошмар горожанина, который уже в собственном дворе попадает под давление нависающей со всех сторон рекламы, чарующих витрин магазинов, кичащихся своими материальными ценностями прохожих.
Харизма является спасительной зацепкой против разрушающей гармонию алчности. Многие молодые люди начинают с удвоенной силой вырабатывать энергию, но не для созидания и сохранения баланса в жизни, а для обретения статуса, который возможно поможет утолить их жажду потребления.
Влюбленность – это еще одна хроническая болезнь Москвы. Город словно провоцирует людей на случайные знакомства и связи. Огромный паук четко следит за каждой новой влюбленной парой. Он делает все возможное, чтобы романтика была: начинается дождь, когда пара неспешно прогуливается по предрассветным мостам столицы; внезапно выходит солнце, когда влюбленные решают посидеть на скамейке бульвара; тихо шелестят листья клена, когда пара решает впервые поцеловаться. Прелесть, что за Москва для тех, кто решил влюбиться.
Но все эти чудеса заканчиваются быстро и необоримо. Как только москвич становится взрослым и напоенным чувствами и мечтами, город-хищник меняет тактику и переходит в наступление.
Амбиции постепенно тают после попыток найти достойную собственной алчности и лености работу.
Алчность переходит в хроническую стадию затяжной и неизлечимой болезни, давая осложнения в виде зависти, раздражения и нетерпимости.
Харизма умирает после первых провалов в работе с клиентами или общения с начальником.
Влюбленность становится семейной жизнью, которая на самом деле перетекает в нудное и грустное сожительство двух неуверенных и неудовлетворенных собой и жизнью людей, часто обремененных детьми и животными.
Скатившись на минимальную точку колебания графика, человек прячется от Москвы и остальных ее жителей в скорлупу своих мыслей, квартир и машин. Он начинает физически чувствовать одиночество и почти слышать низкое тоскливое страшное урчание огромного монстра-города.
Москва давит своего обитателя грузной массой серого неба, надвигается на него бесконечными этажами домов, топит его в жиже грязных и отравленных улиц. Так к москвичам приходит взрослость. Но энергия элементарных частиц, из которых сотворен человек, еще вибрирует, еще теплится и бунтует. Взрослый столичный житель делает над собой усилие, заявляя, что не согласен он прощаться со своими детскими мечтами и надеждами. Снова человек эмоционально начинает ползти вверх по новому витку синусоиды своей жизни.
В этот период он чаще всего бросает семью, снова ищет забытую уже эйфорию влюбленности в новых знакомствах, опять пытается доказать себе, что имеет цель, талант и опыт, а значит, достоит всех благ, рекламируемых на растяжках и баннерах улиц и проспектов.
Новый виток движения имеет гораздо меньшую амплитуду. Москвич быстро бывает опустошен городом и после второго кровопускания от голодного паука, житель столицы уже чаще всего восстановиться не успевает. Пожилые москвичи люди уставшие, нервные, скуповатые и злорадные. А чего вы хотите от тех, кто столько лет является едой для прожорливого кровососа?
Да, Москва – это хищный и хитрый паук. Странно, что мне приходится сравнивать родной город с существом, которое забавляло меня в детстве настолько, что я разводила пауков-крестовиков и кормила их собственноручно пойманными мухами. Я ничего не имею против этих членистоногих. Но Москва – это паук, она так ощущается мною. У нее несколько пар глаз, у нее мохнатые и цепкие лапки, развитые хелицеры с коготками и ядовитыми железами над сосательными бугорками ротового отверстия, у нее на толстом пыльном и загазованном брюшке красуются паутинные бородавки. Она медленно и без отдыха оплетает коконом тоски и немощности своих жителей, она видоизменяет и совершенствует узоры запутанной паутины, она вползает ночью внутрь каждого спящего, иссушает и высасывает своих питомцев, которых вначале заботливо откармливает.
Страшный город Москва, но я помню, что столица не всегда была монстром. Город еще сможет петь медлительные и умиротворяющие песни, кланяться радостно тополями, открывать взору бесконечные просторы неба, шуршать пурпурными листьями, звенеть капелью и весело чирикать воробьиными голосами за окном. Мой дом детства еще напоминает о себе в старых Кожуховских улицах, переулках Таганки, Пролетарского проспекта и дворах Крылатского. Воспоминания о моем детстве стали смешанной солянкой собственных впечатлений и рассказов бабушек и дедушек. Каждый раз, навещая дорогих родных, как обрядовый ритуал, я смотрю смешные видеоролики семейного архива, которые бережно хранятся на старых и толстых кассетах для видеомагнитофонов. Я терпеливо выслушиваю одни и те же рассказы о старой Москве, о моем детстве, о молодости бабушек. В узорах этих картинок, историй, фотографий и собственных ощущений, я теряю хрупкое понятие правды, и мне кажется, что я знаю город, начиная с времен послевоенного расцвета, до страшного катаклизма 2012 года. Мой дедушка, с фанатичным усердием, словно старовер из книги Германа «Россия молодая», готовится к то ли к войне, то ли к наводнению, то ли к потеплению, которое обязательно вот-вот наступит. «И Земля налетит на небесную ось».
Но главное, мне все время кажется, что среди укутанных мудрыми деревьями двориков, еще до сих пор стоят призраки интеллигентных и однотипных людей, стоящих в очереди то за арбузами, то за керченской хамсой из бочек, то за шоколадным сливочным маслом. Там бегают по улицам дети, попрошайничая у прохожих две копейки, чтобы позвонить, собирая таким образом на билет в кино. Там воодушевленные пионеры пытают почти силой тащить какую-нибудь бабушку через дорогу, играя в тимуровцев. Там я, скидывающая на головы прохожим треугольные пакеты из-под молока, наполненные водой и называемые «бомбочкой». Там во дворе бесятся ничего не боящиеся дети, играют в ножички, плавят свинец и подкладывают пистоны на рельсы трамваям. Там еще все говорят по-русски и называют курицу курицей, а не курой.
Москва еще может вибрировать в ритме созидания и уюта, нужно только ее успокоить и уговорить простить.
Гимн самоубийцам
О жизни, смерти и самоубийцах.
By Alegna Tamora
И, наконец, человек устает бояться, душа превращается в бесформенную тестообразную массу, а тело немеет, прекращая всякую связь между нервными окончаниями кожи, аксонами и нейронами мозга. Наступает магическая по своей пустоте свобода. Свобода имеет только одно наиболее верное определение: отсутствие страха перед любой болью.
Но обычный человек боится всегда: он опутан страхами боли, словно муха, попавшая в липкую паутину восьмилапого кровопийцы. Обычный человек, с содроганием в сердце, ждет физического удара, психологической пощечины, финансового падения, оскорбительного укола в свой адрес, жуткой рваной раны от горя, настигшего близких ему людей. Он ждет боли ежедневно, ежечасно, ежесекундно, и ждет ее с первого момента своего рождения, когда легкие его с раздирающей и выворачивающей внутренности силой впустили в себя воздух новой реальности очередного бытия. Он ждет и получает. Но иногда, когда страхов и боли становится так много, что от них не успеваешь отдохнуть, наступает момент свободы. В такие секунды homo sapiens (или до сих пор живущие homo hobilis и homo erectus) становится самым страшным из всех возможных детей природы.
Хотя последнее утверждение несколько утрировано и неправильно обобщено. Не каждый становится свободным и потому непросчитываемо опасным. Люди, потерявшие на время страх боли, делятся на две откровенно противоположные группы: у первых включается программа агрессивного поведения к окружающим, у вторых срабатывает курок выстрела на саморазрушение. Одни без дрожи в коленях и лишних разговоров начинают убивать и терзать себе подобных, даже не испытывая при этом злобы, вторые впадают в депрессивную апатию, планомерно разрабатывая вариант собственного изничтожения.
Если первая группа свободных от боли людей в состоянии отогреться, прозреть и раскаяться, то вторые чаще всего успевают претворить свой проект в жизнь, то есть обрести смерть раньше, чем снова вернется страх.
Говорить о тех, кто, пережив, переев и отторгнув боль, сами превратились в разносчиков страха и горя для своих ближних, смысла нет. Душа их от страданий не стала сильнее, чище или светлее. Они не смогли подняться над собственными обидами, проанализировать ошибки тех, кто доставлял им боль, простить обидчиков и изменить себя так, чтобы ни в коем случае не быть похожим на своих мучителей. Нет, они, обретя на время свободу, сами становятся палачами, принося в мир дополнительную порцию зла. Они неинтересны, слабы и трусливы.
Другое дело самоубийцы. Это совершенно отдельный тип человека разумного. Его сознательное решение прекратить существование может иметь целую гамму мотивов: обманутая любовь, искренняя вера, осознание собственной ничтожности, ужас перед завтрашним днем, эгоцентризм, одиночество, патриотическая преданность, родительское самопожертвование, даже самобичевание на благо ближних. Никогда нельзя точно сказать, что является действительной причиной очередного суицида. Но по статистике, каждый год в мире около полутора миллионов человек платят по всем счетам успешно и отправляются добровольно по ту сторону солнечного света. Неужели эта армия людей является ненормальной и душевно недоразвитой? Одна четвертая часть процента от всего населения планеты является официальным изгоем и недоумком в сознании большинства стран, исключая, возможно, только Японию и некоторые арабские страны. Что движет этими неадаптированными к жизни двуногими и прямоходящими?
История одной смерти.
Если вы когда-нибудь были в Москве в январе, то, наверное, запомнили наполняющее вас жизнью и радостью серое низкое небо, изъеденные черными химикалиями сугробы под ногами, кусающийся ветер, озаренные внутренним теплом лица прохожих. Каждый их таких мимолетом встреченных людей может быть маньяком или самоубийцей. Каждый имеет на это полное право и массу аргументированных причин в виде страхов, страданий и переживаний. Но мы выберем из этой икебаны человеческих лиц одно: мы отправимся вслед за молодой девушкой, которая с насупившимся лицом, ступила в грязную жижу слякоти, выпрыгивая из покрытого инеем автобуса. Девушка могла бы сойти за ребенка, если бы не чрезмерно накрашенные глаза и губы, не странно смотрящиеся осенние сапоги на высоких каблуках, не злобно нахмуренные брови. Эти атрибуты поднимают ее сразу над рангом ребенка в степень молодой, но уже обиженной на всех девушки.
Выражение ее лица красноречиво сообщает миру, что она уже разрешила себе агрессивно отстаивать свое мнение. Это мнение у нее имеется. Авторитетов у нее либо нет, либо мало, а, главное, и самое страшное, что она уже научилась злом отвечать на зло, так как познакомилась с этим качеством жизни довольно близко. Кто эта девушка: маньяк или самоубийца? Или она все еще нормальный человек с подобающим набором страхов перед разными видами боли?
Девушка быстрым шагом направилась в подъезд многоэтажного и безликого дома. Вызвав лифт, вытащила из кармана связку ключей, надев кольцо брелка себе на средний палец, а самый длинный и острый ключ зажала в руке, словно нож для колки льда. Когда индикатор этажей показал, что лифт уже рядом, девушка отступила от него на пару шагов назад, словно из-за открывающихся дверей может выскочить монстр. Но лифт открылся, внутри было пусто, она вошла, нажала кнопку, двери захлопнулись, и наша героиня так и доехала до своей квартиры, сжимая в руке острый ключ, словно заточенный стилет.
Перед тем, как открыть первую дверь в коридор с квартирами, она выглянула на лестничную клетку, удостоверившись, что там никто не прячется и не ждет в засаде, чтобы вдруг выскочить и напрыгнуть. Открыв первую дверь, зайдя в коридор, она почти нервно захлопнула ее и уже после всех этих страхов, лениво перебирая связку ключей, нашла нужный и отперла квартиру. Иллюзорная безопасность собственной квартиры часто заставляет людей терять способность к самосохранению. Парадоксальней всего то, что опасности улицы, лифта, лестничных клеток не идут ни в какое сравнение с теми трагедиями и страданиями, которые поджидают нас именно внутри наших запечатанных, закупоренных, закодированных замками домов.
Тем не менее, несмотря на то, что за окнами квартиры было уже или еще темно, как это обычно бывает долгими зимними месяцами, но брови нашей героини расслабились, лицо повеселело, словно на улице вдруг выглянуло смешливое апрельское солнце, запели птицы, зазвенела капель, и запахло умывшейся снегом землей. В квартире никого не было. Девушка включила свет в прихожей, сняла сапоги, полушубок, бросила бесформенную сумку на пол. Она почти прыжками зашла в ванную комнату, включила горячую воду и уселась на край самой ванной, подставив онемевшие ноги под струю воды. По мере того, как оттаивали ноги, кожа становилась из бледно-синей красно-лобстерной. Девушка, с выражением боли на лице, медленно шевелила пальцами стопы, терпеливо дожидаясь, пока обморожение перестанет быть ощутимым. После процедуры самоврачевания, она отправилась включать свет во всех комнатах и на кухне. Потом она включила телевизор в гостиной, а на кухне загремел иностранными мотивами магнитофон.
На кухне хозяйка проверила содержимое холодильника, вытащила из его недр кусок колбасы, машинально включила чайник и уселась за стол, чтобы с видом блаженного бездельника уплетать колбасу с черным хлебом и запивать горячим чаем. Прямо на столе красовался телефон, который девушка тут же заставила работать. Она позвонила сначала по одному номеру, поболтала, потом по другому, потом еще и еще. Каждый из разговоров был пустым, бессмысленным и ненужным, но каждый доставлял явное удовольствие болтушке именно своей никчемностью. Из кухни она отправилась в свою комнату, по дороге прихватив сумку, уселась за письменный стол и вывалила на него целую груду учебников и тетрадей. Оказывается наша взрослая и топающая по жизни на высоких каблуках осенних сапог дама является простой московской школьницей. А школьницы делают уроки. Вот и наша хозяйка маленькой квартиры в заполненной музыкой и гомоном телевизора комнате, принялась за домашнее задание. Какие-то уроки она сделала сразу и с удовольствием, а какие-то даже смотреть не стала. Будильник на столе тихо брянькнул шесть вечера, чем сильно огорчил ученицу. Она с неохотой встала, снова отправилась на кухню, чтобы готовить уже какую-то сложносочиненную еду, состоящую из рыбы, картошки, лука, моркови и белой шапки майонеза, венчающей весь этот слоеный пирог на сковороде.
Пока на плите пыхтела многослойная масса, хозяйка уже копошилась в ванной, разбирая кипу грязного белья, раскладывая в стороны разноцветные мужские рубашки, собственные майки, брюки и юбки, забрасывая что-то в машинку, а что-то перетаскивая в гостиную, бросая кучей на диван. Теперь девушка двигалась быстро, почти суетливо: бегом на кухню – помешать чудо-пирог, бегом в гостиную – гладить очередную мужскую рубашку с длинными рукавами, потом снова на кухню, потом повесить рубашку в шкаф. Когда на часах стрелка зависла на половине восьмого, московская золушка выключила телевизор, магнитофон и свет во всех комнатах, кроме кухни.
Теперь она сидела перед спящим телефоном, и с грустью смотрела в горящие окна соседнего дома, пытаясь разгадать, как живут люди там, за теми шторами, под теми лампами, у тех телевизоров.
В дверь позвонили, девушка встала, подошла к двери и машинально спросила:
- Кто?
- Я, - по одному произнесенному местоимению хозяйка что-то поняла, нахмурилась и почти со злостью открыла замок.
В квартиру зашел высокий мужчина в черном пальто, в очках, являя собой образ среднестатистического интеллигента. Он держал в руках кейс, который тут же поставил на пол. На голове у него была меховая шапка, которую он снял и положил на полку. На шее был серый шерстяной гладкий шарф, который он повесил на крючок. Под пальто был темно-синий костюм и аккуратно завязанный галстук под воротничком голубой рубашки. Мужчина раздевался деловито, медленно, словно делал очень важное и серьезное дело.
- Опять пил, - наблюдая за его движениями, равнодушно заметила девушка.
- Не пил, - без паузы отреагировал интеллигент.
- Я и вижу, - бросила она и пошла на кухню.
Мужчина повозился некоторое время в прихожей, потом в ванной, потом тоже появился на кухне.
- Ну, что у нас есть поесть?
- Еда, - хмуро ответила хозяйка.
- Ты не хами отцу, - возмутился мужчина, поднимая крышку сковороды, втягивая ноздрями воздух.
Девушка встала и собралась уйти с кухни.
- Куда пошла? – догнал ее вопрос.
- Уроки делать, - тоже без паузы, словно заученный текст, не оборачиваясь, буркнула школьница.
- А раньше ты чем занята была? Ты во сколько домой пришла?
- Ешь лучше. Остынет.
Мужчина остался на кухне, разбираться со слоеным майонезно-рыбным месивом. Девушка зашла к себе в комнату и закрыла дверь. Она уселась с ногами на кровать, взяла книгу Джека Лондона «Мартин Иден», открыв ее на недочитанной странице.
Зазвенел телефон. Девушка вскочила и заторопилась на кухню, но услышала, как отец громко чеканит кому-то:
- Нет, не пойдет. Да, она вышла из доверия.
- Кто звонил, - спросила она отца, который уже повесил трубку и ковырял вилкой кулинарный шедевр дочери.
- Прохвост какой-то. Я сказал, что ты никуда не пойдешь.
- Куда никуда?
- В кино, якобы.
- Почему я не могу пойти в кино, интересно? – раздражаясь, спросила девушка.
- Вышла из доверия. Когда мать приедет, тогда пусть и разбирается. А пока, ты будешь сидеть дома. Вопрос закрыт.
- Что значит закрыт? Она приедет через полгода!
- Ничего, посидишь, может мозги появятся. Ты уроки сделала?
- Я не буду сидеть полгода дома!
- Я спросил: Ты уроки сделала? – грозным и металлическим голосом повторил отец.
- Отстань! – она повернулась и в бешенстве влетела в свою комнату, хлопнув дверью.
Снова забравшись с ногами на кровать, она взяла в руки книгу, дверь распахнулась, и на пороге появился взбешенный отец. Гнев выражался на его лице в виде надутых вен на лбу, в натянутой до самых жил шее и выпячивании вперед нижней челюсти при произнесении каждого слова.
- Сколько раз я говорил, чтобы ты не хлопала дверью?
- Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты стучал? – с таким же возмущением отозвалась девушка.
- Ах, ты, кошка драная…, - с этими словами мужчина с размаху стукнул дочь по голове, а потом ухватил одной рукой за шею, словно решил задушить свое отродье, не дожидаясь приезда матери.
- Ты с кем разговариваешь, дрянь? – вопрошал он придушенного подростка, но дрянь только хлопала накрашенными глазами, из которых катились щенячьи слезы. Одна бровь у отца поползла вверх, выражая смесь удивления, возмущения и презрения:
- Ты опять рожу намазала, как проститутка? – взбешенно вскричал отец, отпустив дочь и кинувшись к ее сумке. Он начал потрошить содержимое торбы, все время требуя отдать ему немедленно черный карандаш и тушь. Косметика оказалась во внутреннем кармашке сумки, он схватил эти атрибуты непотребной жизни и с яростью выбросил все это в распахнутую форточку.
Дочь сидела на кровати и злобно смотрела за истеричными движениями своего негодующего родителя. Избавившись от запрещенных аксессуаров, он повернулся к ней, и рассвирепел еще больше:
- Что ты вылупилась на меня, что ты смотришь, как баран на новые ворота? Ты на кого так смотришь? Я тебя спрашиваю, сволочь?! - и теперь уже удар пришелся по лицу девушки. Потом мужчина схватил в руки валяющуюся на кровати книгу, повертел ее и уже зашипел от ярости:
- Я когда сказал тебе заклеить книгу? А? Ты, что вообще слов не понимаешь?
Снова удар, снова по лицу. Из носа дочери потекла кровь, она беззвучно начала рыдать, вытирая рукой теплые красные капли.
- Иди умойся, свинья! – с искренней брезгливостью приказал отец и вышел из комнаты, бросив книгу на пол. Она пошла умываться, потом долго рассматривала себя в зеркале, с ужасом обнаруживая, что завтра у нее будет синяк под глазом, будет распухший нос и синяки на шее.
Когда она вышла из ванной комнаты, то отца на кухне уже не было, он был у себя и, кажется, смотрел телевизор. Но как только девушка закрыла дверь своей комнаты, как на пороге снова возник отец. Теперь он пришел явно с намерением вернуть мир и спокойствие если не в семье, то в собственной душе:
- Я просил тебя не огрызаться? Ты все время специально меня провоцируешь. Почему ты это делаешь?
Все вопросы остались без ответа, так как дочь улеглась на кровать и отвернулась разбитым носом к стене.
- Нет, почему ты делаешь из меня чудовище? Как я буду отчитываться маме за тебя, когда она вернется? Ты красишься без спроса, шатаешься не понятно где и с кем. Хамишь и дерзишь. Как мне тебя воспитывать? Я посмотрю, как ты будешь своих детей отпускать в кино по ночам, как будешь разрешать им краситься, как недоразвитый абориген, как будешь выслушивать их нахальные реплики, как разрешишь им быть пэтэушниками. Это ты сейчас на меня обижаешься, а, когда вырастишь, то поймешь, что отец тебе только хорошего хотел, - он сел на кровать к дочери, неуверенно пытаясь погладить ее по спине.
- Мне же тебя жалко, просто я вспыльчивый, а ты специально меня выводишь. Не плачь. Дочка, слышишь?
Дочка молчала.
- И твое отношение к книгам…. Разве можно так небрежно относиться к книгам? Что ты такая неряха, прямо, как мать твоя. Ладно, ты потом поймешь…, что я прав. Просто, я не педагог, конечно, но я твой отец и имею право на уважение и послушание. Спи.
Он еще посидел на кровати, ожидая ответа, но так и ушел ни с чем, аккуратно закрыв дверь в комнату дочери. И только, когда девушка осталась одна, она смогла дать волю тем ураганным рыданиям, которые бушевали и разрывали душу, пока отец витиевато пытался испросить прощения за свой очередной срыв.
Наплакавшись, девушка снова взяла книгу и с пустыми глазами человека без надежды начала бегать по строчкам истории Мартина Идена.
- Какая я тупая и пустая, - сама себе проговорила читательница, снова выпуская на волю потоки соленой воды. Слезы капали на страницы книги, оставляя мокрые кляксы на желтой бумаге.
- Зачем я живу? Какой с меня толк? Кем я стану? Я стану очередным серым и нервным человечишкой, который будет жрать, спать и гнить? Уже сейчас понятно, что гения из меня не вышло, ничего путевого из меня не получится, зачем я каждый раз просыпаюсь утром? Чтобы почти каждый вечер выслушивать пьяные проповеди отца? Чтобы бродить по темным улицам одинокого города, пугаясь прохожих? Для чего человек нужен? Кому? Кому нужно, чтобы я была? Что я такого могу сделать, чтобы не было жалко, что пропало столько еды и воды, которую я за жизнь переработаю? Одна грязь и мерзость от меня. Одна пустота. Нет, одно вредительство.
От долгого плача голова у мыслительницы разболелась. Она выключила свет и уткнулась в подушку, продолжая реветь, пока не упала в колодец темного забытья.
Утром отец попытался разбудить дочь в школу, но, когда она повернулась к нему лицом, он смущенно, растеряно промямлил:
- Ты спи. Не надо в школу сегодня…, - и ушел на работу быстро и тихо.
Она провалялась в кровати до обеда, потом встала. В ванной, в зеркале она обнаружила приличный синяк под глазом у своего отражения, но нос был на своем месте и в своей обычной форме. Девушка достала из холодильника лед и долго держала холодную примочку на глазу, проклиная отца на чем свет стоит.
Потом она снова принялась звонить, но почти никто не подходил к телефону. Москва работала, училась, ехала в транспорте. Тогда наша героиня устроилась на диване в гостиной и включила кино, которое смотрела уже сотню раз, но каждый раз оно поднимало настроение. Но сегодня даже романтическая комедия о принце на белом коне не принесла в душу ни одного солнечного зайчика. Внутри была дыра с чистыми и правильными краями в виде сердца. Такая дыра, появляясь в человеке, начинает сама принимать решения, без участия мысли, без слов и картинок, даже без эмоций. Эта черная бесконечная воронка является еще одним видом разума, который вдруг неожиданно просыпается в человеке и захватывает его целиком.
Вечером отец пришел трезвый, попытался сделать дочери ужин, попытался завести беседу о вечном и о загадках физики, снова вспоминал наказы, оставленные мамой, но потом бросил попытки растормошить ребенка на разговор и ушел в свою комнату. Так, без общения, без ссор и скандалов, они прожили почти неделю, а потом дочь была отправлена в школу. На автобусе она ехала в очках, пряча желто-зеленые круги под глазом от любопытных взоров. В школе она нашла подругу и выпросила у той всю косметику, какая была, пропустила первый урок, пытаясь замазать и запудрить не поддающийся гриму синяк.
В результате, ученица решила вообще никуда не идти и, снова, надев очки, ушла из школы, бродить по улицам. Когда ноги окоченели, она села в автобус и поехала домой. Так прошла еще одна неделя.
Когда, наконец, девушка, разрешила себе появится в классе, то сразу же вызвалась дежурить в кабинете химии, помогать убирать лаборантскую. Учитель, зная любовь ученицы к своему предмету, с радостью разрешила, вручила ей ключи от лаборатории и класса и со спокойной душой удалилась в учительскую, пить чай.
Дежурная по классу, деловито и спокойно перебирала многочисленные баночки из темного стекла в шкафчике для реактивов. Останавливая взгляд на вручную написанной формуле то одного соединения, то второго, девушка только хмурилась и отодвигала бутылочки в стороны, чтобы разглядеть пузырьки, спрятанные у задней стенки шкафа.
Скрытые за рядами солей, оксидов и прочей неорганической химии, прятались склянки с более интересными значками: то было от руки написано «ЯД», то просто формула и нарисован череп с костями, то желтая наклейка со словом: poison. Девушка достала пузырек, подошла с ним к столу, где лежал учебник. Она быстро открыла какой-то параграф в книге и сравнила формулы на склянке и на странице книги. Удостоверившись, что ошибки нет, дежурная закрыла книгу, закрыла шкаф, закрыла лаборантсткую и бросила ключи на учительском столе, не потрудившись закрыть класс.
СбН5NO2 – примитивная органическая химия, доступная для узнавания любым старшеклассникам. Зачем нужно образование? Следует ли задать этот вопрос здесь? К месту ли он придется? Мне кажется, что, пожалуй, это своевременное любопытство. Образование нужно затем, чтобы уменьшить количество суицидов. Именно, уменьшить. По статистике, основная масса самоубийств совершается людьми со средним или средне специальным образованием. Люди с интеллектом выше общеобразовательной школы или профильного училища очень редко решают свои проблемы с помощью ядов, веревок или оружия. Учить нужно, учить важно, но важнее учить как можно дольше и углубленнее.
Когда наша героиня решила отправить себя в дальнее путешествие: когда ругалась с отцом? Человек может помнить боль, которая пришла и ушла две недели назад? Может быть, когда читала Мартина Идена, примиряя на себя возможности человеческого саморазвития и духовного роста, таланта и потенциала успеха? Или, когда внутри вместо сердца осталась черная воронка пустоты и холода? Воронка страха перед новыми проблемами завтра? Дыра пустоты перед повторяющейся и бессмысленной суетой простой жизни нормального обывателя. Когда она решила бросить бороться и выживать, стараясь доставить радость и составить гордость для своих родителей?
Принято считать, что подростки чаще всего переживают любовные неудачи, как трагедии. Но те истории самоубийств, которые услышаны мной, никак не связаны с этой эмоциональной сферой подрастающего человека, не они включают механизм саморазрушения в мозгу или в душе юношества. Разрушение начинается с отрицания собственной значимости. А отрицание это взращивается в семье. Следовательно, основными провокаторами самоубийств невольно становятся родители или близкие.
В день, когда самая обычная старшеклассница выкрала пузырек с нитробензолом из лаборантсткой комнаты, Москва пребывала в своем уравновешенном сером и хмуром состоянии январского покоя. В такой сезон многие умные животные просто спят, спят месяцами, дожидаясь солнца, избегая общения. Человек не впадает в эту спасительную спячку, он вынужден ежедневно хлюпать по грязным дорогам города, сталкиваться с раздраженными и тоскующими о лете другими людьми, впитывать и глотать исходящую от всего грусть и раздражение. Если встать посередине московской улицы любым январским, февральским днем, остановиться где-то в послеобеденное время, когда снова наступают сумерки, закрыть глаза и слушать город, то немедленно внутренности начнет наполнять неизъяснимая по своей густоте, концентрации и липкости слизь. Слизь, сотканная из плача замерших деревьев, сопливого и грязного снега, содрогающегося от боли язвенных ран, выедаемых химикатами и солями, вздохи уставших на небе туч, стонов безликих и многомиллионных одиноких окон жилых домов-ульев. Никогда не слушайте город зимой, та мелодия, которая вползет в уши и закроет пленкой глаза, сделает вас сначала печальным, потом онемевшим, а потом равнодушным к жизни, к себе.
Девушка направлялась в свою квартиру, проделала привычные манипуляции с ключами в ожидании лифта, во время отпирания замков, отмачивания замерших ног в ванной. Зачем человек, собравшийся травиться, продолжает бояться монстров в лифте и на лестнице, беспокоится о ногах, помнит о замках? Но оказывается, помнит. В голове существует определенный план действий, который не должен быть потревожен никакими другими обстоятельствами.
Снова включился телевизор, снова заиграла музыка на кухне, загорелся свет во всех комнатах, начал закипать чайник. Традиционная рутина возвращения домой была выполнена. После выпитого чая, после нескольких телефонных звонков ни о чем, девушка открыла бутылочку с нитробензолом и прямо из горлышка сделала пару глотков.
Резкий вкус противного, миндального соединения обжег язык и разъел уголки рта. Самоубийце пришлось бежать в ванну, чтобы смыть с губ едкую жидкость. Но глотки были сделаны, поэтому дальше хозяйка отправилась в комнату и улеглась с книгой на кровать.
Хотите узнать, что учат наши дети в старших классах и записывают в тетрадях, слушая объяснения учителя? Хотите прочитать, что конкретно сверяла по книге наша будущая философствующая жертва?
«Человек: При приеме нитробензола внутрь или при вдыхании высоких концентраций отравление может развиться чрезвычайно быстро. Пострадавший теряет сознание; на первом плане - наркотическое действие яда, что дает эффект обезболивания. При более медленном поступлении яда - вначале недомогание, головная боль, головокружение, шум в ушах, мелькание перед глазами, тошнота, рвота. Лицо сначала бледное, затем развивается цианоз, затрудненное дыхание, учащенный пульс, шатающаяся походка, подергивание, нарушение речи, помрачение сознания, судороги, экзофтальм. Рефлексы (в том числе зрачковый) отсутствуют. Кровь имеет типичный темно-бурый цвет, содержит метгемоглобин, вязкость ее повышена, число эритроцитов и содержание гемоглобина снижены. В смертельных случаях - часто венозный застой в органах, мелкие кровоизлияния в слизистую пищевода, желудка и кишок; полнокровие мозга и его оболочек, иногда воспалительные изменения в почках; внутренности пахнут горьким миндалем. Часто длительное последействие: расстройства сердечной деятельности, анемия, головокружение, пониженная работоспособность, раздражительность. Возможны рецидивы.
Токсические концентрации и дозы неизвестны, во всяком случае, они очень малы: 1 глоток и даже 2 капли нитробензола при приеме через рот могут вызвать смерть», - интригующая и такая детальная информация дается нами нашим недоученным, но уже бьющимся в сплине детям.
Отчего это молодые люди, которые только-только открывают двери в мир, которые еще не прочитали и джентльменского набора книг по литературе, философии и психологии, сразу падают в омут мрачного разочарования, отрицания и равнодушия? Неужели это тест на право пройти медные трубы науки, выжить, укрепить мозг и, наконец, перестать задаваться студенческими вопросами о смысле и значении жизни и твоего Я в ней, а просто начать жить и созидать? Получается, что из армии среднеобученных людей, четверть процента в мире не добирается до следующей ступени развития. Они падают, срываются и под гнетом информации, которую переварить не готовы, сворачивают на дорогу неправильных, но таких мрачно значимых выводов, что, оглядевшись вокруг, искренне устало зевают и бросаются с крыш, окон и перронов.
У нашей жертвы все шло так, как написано в учебнике: головная боль, шум в ушах, пелена на глазах, обморок. Тошнота началась уже после смерти.
Смерть.
Смерть пришла в виде людей в синих халатах, которые промывали желудок юной самоубийце, перегнув ее через край ванной, запихнув в рот толстую трубку. В квартире была суета: люди в халатах тормошили засыпающую девушку, а отец бродил из угла в угол в прихожей, не зная, куда сбежать. Потом полуобморочного философа загрузили в машину, а какая-то женщина в машине постоянно дергала подростка за руку, не разрешая той закрывать глаза.
Уже в больнице сонную и мягкую, как мешок, жертву знаний, закрыли в барокамере с кислородом, засунув ей в рот очередную трубку. Возле окошка камеры посадили молодого студента-практиканта, который тоже старался не дать пациентке закрыть глаза, для чего все время стучал пальцем по стеклу крышки. То ли от кислорода, то ли из-за торчащей изо рта трубки, но девушку стало тошнить чем-то темно-коричневым и ужасно едким. Ее тошнило долго, с болезненными спазмами желудка, мышц и всего тела. От боли даже прояснилась голова, ушла пелена с глаз и начал ужасно раздражать любопытный взгляд молодого идиота с тупой улыбкой, стучащего пальцем. Собравшись умирать, девушка не планировала видеть перед собой зрителей, да еще таких молодых и симпатичных.
Время у смерти движется по-другому. Оно не бежит, не идет, не тикает, оно висит. Сколько его так провисело в этой барокамере никто не знает, но даже на том свете все кончается когда-нибудь, и пациентку перевезли в неуютную, холодную, залепленную дешевым кафелем от потолка до пола, комнату и оставили лежать и мерзнуть.
Когда-то снова пришли студенты-практиканты, которые проткнули вены на руках толстыми иглами, вставили по капельнице с каждой стороны, попытались что-то спросить, но не получив ответа, ушли.
У погибшей в голове не было ни одной вразумительной мысли. Смерть как раз и являет себя не в отсутствии бытия, а в отсутствии мыслей, в пустоте мозга. Нельзя сказать, что жертва спала, но она и не бодрствовала. Единственное, что осталось у нее из прошлой жизни, так это ощущения: холодно, неуютно, стыдно, обидно, глупо. Но боли не было.
Еще когда-то девушку повезли по гулким, холодным коридорам в страшную, пустую, крашеную зеленой вокзальной краской комнату, где поставили посередине и удалились. Потом пришли молодые люди, видимо еще какие-то студенты-медики, которые, весело болтая между собой, без всякого наркоза или анестезии, разрезали на правой руке пациентки кожу чуть выше кисти, разрезали и, поддев щипцами вену, вытащили ее наружу. И снова было не больно. Практиканты вскрыли вену, присоединили капельницы с плазмой крови и удалились. Было не больно, но холодно. Вообще, в смерти всегда один сезон – зима.
Когда самоубийцу везли обратно в кафельную комнату, в огромном грузовом лифте один из практикантов закурил, чем почти привел в себя погибшую жертву. Девушка хриплым голосом и приказным тоном сказала:
- Дай.
И он угостил даму сигаретой, упрашивая ее курить быстрее, пока лифт не приехал на свой этаж.
Скоро ее снова перетащили в операционную, где новые три молодых студента занавесили голову от тела тряпочкой, принялись учиться. Они учились применять метод селективной экстракорпоральной детоксикации крови из воротной вены. Хотите знать, как это происходит? Сначала в живот делаются инъекции новокаина, при этом обязательно следует говорить о футболе и планах на вечер, иногда узнавая у жертвы, все ли у нее в порядке. Потом твердой или не слишком рукой вспарывают пациенту живот и выделяют круглую связку печени, прямо так дергают вверх из нутра и тянут. Эту связку берут на две держалки. На подносе держалок постепенно разрезают круглую связку печени в поперечном направлении до появления просвета пупочной вены, которая, как известно, впадает в вертикальную ветвь левого ствола воротной вены. Одновременно бужируют, то есть протыкают пупочную вену дилятором до появления в нем крови. Здесь у оперируемого спрашивают, как она себя чувствует и зачем травилась. Не дожидаясь ответа, через просвет дилятора в воротную вену вводят струну, делятор извлекают. По струне в воротную вену проводят двухпросветный катетер до момента появления в обоих его просветах крови. Вокруг катетера накладывают и затягивают кисетный капроновый шов. Рядом накладывают еще один капроновый кисетный шов, который завязывают на 1 узел, а концы нити выводят на переднюю брюшную стенку.
После фиксации катетера проверяют, чтобы обратный ток крови был по обоим просветам катетера. Это позволяет убедиться в том, что все боковые отверстия катетера находятся в просвете воротной вены. После окончания экстракорпоральной детоксикации воротной крови один из хирургов затягивает провизорную нить на катетере, второй - извлекает катетер.
Это больно.
С перевязанным животом, в полной прострации от пережитого, девушка начинает искренне и горько плакать, со злостью сожалея, что не умерла. Но она умерла, вот какая история. И лечить ее будут вечно и нескончаемо, потому что время здесь висит и не движется.
Пришли два медбрата, которые вытащили капельницы из рук, но проткнули толстенными иглами кожу над каждой ключицей, вставив капельницы практически в шею. Руки привязали ремнями, чтобы девушка случайно не перевернулась на бок и не вырвала из себя трубки. Это больно.
Опять вытащили в коридор, повезли вдоль облезлых стен к железному, старому лифту. Когда лифт открылся, из него вырвался и сбежал морозный и свежий ветер свободы и жизни. Девушку завезли в лифт, снова покурили, есть польза от практикантов на том свете, приехали на очередной пустой и страшный по своему декору этаж. Снова дурно окрашенная комната, где пациентку уже ждал старый и порядком уставший от рутинной работы мучить мертвых, хирург. Он был полностью забаррикадирован халатом, бахилами, маской, шапкой. Когда привезли клиентку, он неторопливо отправился к огромному корыту-раковине мыть руки и сам на себя натягивать перчатки.
Этот врач говорить и справляться о самочувствии девушки не стал. Он зарезал бандажи на животе, неласково подавил на шов, что-то сам себе пробурчал, что-то в животе у трупа поковырял, прикрепил какую-то трубку и к трубке прикрепил капельницу. Потом он медленно снял перчатки, пошел к раковине, помыл руки и удалился прочь.
Не больно.
Пусть время висит, но в этот раз оно зависло очень уж надолго. Кажется, что в реальной жизни наступил уже новый век. Капельница все капала, время все стояло, а комната равнодушно смотрела на глупую девицу, возлежащую на узкой раскладушке с колесиками, с трубками в животе и капельницами по бокам.
Когда-то вернулся врач. Убрал трубку из живота, снова потыкал пальцами шов, вдруг сообщил:
- Гниет. Придется вскрывать…
Потом он облил кожу на животе чем-то очень кусающимся, обмазал вокруг шва йодом, на сам шов навалил пахучую мазь и крикнул женщину, которая, оказывается, тоже пряталась в комнате, чтобы она забинтовала. Медсестра с жалостливыми глазами матери Терезы аккуратно перебинтовала вспоротое и гниющее пузо подростка, поохала, повздыхала и ушла следом за старичком.
Вернувшиеся практиканты были не в духе. Курить в лифте не стали, а напротив, рассказали, какой нагоняй сейчас профессор делал всему курсу за безалаберность и бестолковость. В глазах у этих юных эскулапийев был страх, который так отличает человека нормального от самоубийцы или маньяка.
Однажды пришел ангел. Ни лица, ни фигуры, ни голоса не запечатлелось в памяти у погибшей, остался только запах. От ангела пахло еле уловимым ароматом каких-то цветов. Если вдыхать сильнее, чтобы лучше понять и распробовать, то он истончался и ускользал. Его можно было только угадывать, немного ощущать на выдохе, чуть-чуть осознавать на вдохе, но, ни в коем случае нельзя было схватить, унюхать и положить на язык. Это было легкое дуновение потерявшейся где-то жизни, сбежавшего куда-то времени, заблудившегося в чем-то будущего. Никогда больше наша героиня не встретит этот запах, но, пусть не объясненный, не до конца осознанный, он остался в памяти навсегда занозой, которая глубоко ушла под кожу и иногда дает о себе знать при неосторожном надавливании.
Ангел пришла, подразнила убегающим ароматом весны, и ничего не спросив, ушла. После ухода ангела, пациентку снова покатили по коридорам на очередное вскрытие живота. Опять кололи кожу уколами вокруг шва, потом снова резали, потом промывали рану ужасными и едкими жидкостями, и долго прошивали согнутыми дугой иглами края раны. Снова из раны торчала трубка, а к трубке был привязан мешочек.
Самоубийцу оставило равнодушие, все больше приходило чувство жалости к себе, все чаще накатывались слезы от усталости, а вместе с жалостью снова появились боль и страх. Страх перед болью, боль от страха - все вместе и раздельно, но именно это сочетание называется самосознанием.
Самосознание заставило захотеть вырваться из этой кафельной комнаты, убежать от торчащих из тела трубок, спрятаться от перекатывающегося по животу мешочка с желтой мутной дрянью, вытекающей из внутренностей.
Время висело – висело и вдруг пошло. Оказалось, что за окном уже конец февраля, что солнце иногда стало заглядывать в этот мир, что практиканты-медики могут угощать не только сигаретами, но и яблоками, апельсинами и даже по вечерам сидеть рядом и, стесняясь, читать само сочиненные стихи.
После смерти.
После смерти была весна. Первые месяцы оба родителя боялись дышать в сторону своей эмоционально тонко организованной дочери. Дочери было приятно, она даже ощущала себя победителем. Но сладость возвращения быстро сменилась бытом и однообразием, снова начали одолевать мысли о вечном и суетном, снова стало пусто и одиноко. Девушка уже называлась студенткой – первокурсницей, что отвлекло ее ненадолго от мудрого философствования, но к концу второго года учебы накатила новая волна тоски и равнодушия.
Но однажды появился именно тот, которого она так часто придумывала. Этот Он материализовался из мыслей, картинок и снов. Так выткаться можно только в загробном мире. Конечно, чтобы узнать своего принца из целой плеяды других кандидатов, нужно было уметь мечтать и ждать.
Дальнейшая история станет приторно-скучной, потому что в ней сразу исчезнет один и основной страх: страх боли. Останутся переживания о завтрашнем дне, останутся мысли о значимости и смысле, но все это будет подавляться одним и таким весомым членом уравнения человеческой жизни, как взаимная любовь. Наша покойная героиня начнет возрождаться, взрослеть и меньше спрашивать себя о собственной гениальности и праве на потребление природных ресурсов на собственные нужды.
Останутся чудеса, останется ощущение незаслуженной сказки, а главное, останется память о состоянии смерти и кафельной комнате. Останется воспоминание, тоскливое, зовущее воспоминание о цветочном запахе ангела. Наша девушка сделала все возможное, чтобы устроить свою жизнь совершенно непохожей на уклад жизни своих родителей. Она родила детей, которые выросли красивыми и успешными, уверенными и значимыми. Она занялась творчеством и проводила дни в занятиях приятных и радостных. Она дожила до самой глубокой старости, превратившись в мудрую и очень красиво стареющую даму, способную прощать, ценить и терпеть.
Но все бы это было, если бы вовремя пришел домой отец, если бы быстро доехала машина скорой помощи, если бы раствор нитробензола был бы просроченным.
Но так не было. Наша героиня навсегда осталась в тисках жизнерадостных практикантов, которые с завидным упорством то распарывали, то зашивали ей живот, то ставили капельницы, то снимали, то брали кровь из пальца, то из вены. Как вы представляете себе ад? В кафельной комнате с узкой раскладушкой на колесиках нет раскаленных сковородок, нет чертей с трезубцами, нет соседей по несчастью. В кафельной комнате зимнего ада есть только вы и ваши врачи, но нет времени.
История другой смерти.
В каждом небольшом городке есть свой парк, где грустно между старыми деревьями жмутся ржавеющие качели, карусели и электрические машинки. В таких парках обычно есть большая открытая беседка, где вечерами иногда бывают танцы. Аллеи этих парков чаще всего украшены покосившимися клумбами, перевернутыми мусорными корзинами и щербатыми лавочками. На первый взгляд странника такой парк являет собой зрелище депрессивное и неопрятное, но, пожив в городе, пропитавшись атмосферой местного ландшафта, начинаешь открывать всю потаенную глубину и красоту этих полу заброшенных аллей, полу разрушенных каруселей, полу развалившейся беседки.
В каждом маленьком городе есть своя милиция, полиция или жандармерия. В каждом таком правоохранительном органе служит какой-нибудь молчаливый и серьезный юноша, которому уже выдали табельное оружие и наказали охранять порядок.
Каждый такой юноша окончил школу, поступил в училище и сразу после принятия присяги отправился работать на благо государства, отставив в сторону свои планы о дальнейшем образовании. В общем, практически каждый человек в форме и с пистолетом является человеком без высшего образования, то есть автоматически попадающим в группу риска стать маньяком или самоубийцей.
По аллее нашего мирного и грустного парка некий молодой милиционер прогуливался часто и медленно. Он почти бессмысленно бродил по главной и наиболее пригодной для передвижения дорожке, все время повторяя один и тот же ритуал: от ворот парка он плелся к третьей лавке, там он курил, бросал на землю окурок, шел к каруселям. Возле аттракционов он останавливался у ржавых качелей, толкал их несколько раз из стороны в сторону, вслушиваясь в скрипучую, заунывную песню потревоженного металла. От качелей он двигался к беседке, поднимался на крыльцо, осматривал пустую танцевальную площадку, спускался вниз и быстрым шагом удалялся из парка прочь.
Он приходил в этот парк каждый день, даже когда не было дежурства. Он прогуливался здесь и в форме, и в штатском, и с кобурой, и без. Его узнавали кассирши и дворники, с ним раскланивались старушки, но ни у кого не получалось вступить с ним в диалог.
После службы наш молодой человек отправлялся домой. Жил он в небольшом деревянном доме, к которому была пристроена застекленная веранда с отдельным входом. Именно на этой веранде обитал наш новый самоубийца. Ему было немногим больше 20, жил он с мамой и ее новым мужем, жил он с ними мирно, потому что никто из них не входил друг к другу в комнаты. Мама никогда не заглядывала к сыну на веранду, а он никогда не заходил в дом через главную дверь.
На веранде у милиционера была тахта, покрытая аляповатым покрывалом, был маленький телевизор, стоял компьютер и DVD плеер, который чаще всего использовался как проигрыватель музыкальных дисков. На полу валялись книги: все больше художественные и в мягких переплетах. Вещи висели на спинках стульев, на вешалках по периметру веранды, заменяя собой занавески на окнах. Мылся молодой человек в саду, где была деревянная кабинка для самодельного душа, там же был рукомойник, а чуть в стороне красовался облупленной краской нужник.
Каждый вечер, придя домой, милиционер снимал с себя форму или рубашку с джинсами, клал вещи в пакет и оставлял на крыльце веранды, чтобы мама взяла и привела все в порядок. Сам он переодевался в майку и спортивные шаровары, открывал малюсенький, почти карликовый холодильник, доставал оттуда пару яиц, сосиски, сыр и белый хлеб. На плитке с одной конфоркой он неторопливо жарил себе сложный бутерброд из яйца, тертого сыра и кусочков сосиски на тосте. Потом он со сковородки машинально уплетал привычную и из-за этого потерявшего вкус еду. После ужина он шел в сад и в рукомойнике мыл сковороду, вилку и нож, возвращался обратно на веранду. Вечер обычно он посвящал либо щелканью программ телевизора, либо терялся в дебрях виртуальной сети, играя на ролевых форумах или оставляя неграмотные сообщения на разных сайтах.
Ему никто не звонил, он никого не тревожил, словно инок с наложенной на себя епитимьей быть одному. Уже ночью он доставал из-под подушки потрепанное Евангелие, открывал ее на первой попавшейся странице и читал про себя, беззвучно проговаривая каждое слово:
- Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение.
- Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.
- горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.
- горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их, - он пролистывал несколько страниц и снова методом случайного тыка открывал новый текст:
- Тогда привели к Нему бесноватого слепого и немого; и исцелил его, так что слепой и немой стал и говорить и видеть. И дивился весь народ и говорил: не это ли Христос, сын Давидов? Фарисеи же, услышав сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе, как силою Вельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если Я силою Вельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие. Или, кто может войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его. Кто не со Мною, тот против Меня, - здесь книга медленно опускалась на грудь засыпающего молодого отшельника. Он с глубоким вздохом поднимал отяжелевшие веки, откладывал книгу, медленно вставал, дергал шнурок у двери, и на веранде воцарялись мрак и внутрь входил тихий шепот ночного сада.
Уром молодой отшельник просыпался сам, шел в сад, принимал обжигающий кожу холодный душ, растирался полотенцем и шел обратно, чтобы уже через несколько минут выйти снова на улицу в форме. Он пешком топал по растрескавшейся дороге до площади, там он покупал два беляша и банку кока-колы и продолжал свой марш в сторону участка. В участке он только кивал головой в ответ на приветствия, отрешенно отсиживал утренние пятиминутки, брал очередную сводку происшествий и тихо исчезал из помещения. К нему привыкли, его не замечали, к нему не приставали. Иногда, конечно, о нем судачили, но без ехидства, а по-доброму, просто так.
- Студент наш скоро совсем говорить разучится, - равнодушно заметил рыхлый и пожилой дежурный, провожая взглядом выходящего из помещения юношу.
- А тебе не все равно? – отозвался его напарник по дежурству, выходя из соседней комнаты с набитым ртом.
- Чего жуешь?
- Колбасу… Хочешь?
- Нет, меня жена пичкает, а я похудеть хочу, нет сил ноги таскать. Болят колени.
-А ты мне приноси. Чем пичкает?
- Блинами, пельменями, картошкой.
- С утра и блинами? Ну и диета.
- Да, страдаю. А что ей скажешь? Обидится, скажет, что не ценю заботу, скандал устроит. Легче съесть…
- А этот наш молчун вообще не ест. Я его со школы помню, вроде, тогда нормальный был, боевой. Вот, что институты с людьми делают.
- А при чем тут институт?
- Его же со второго курса турнули, вот он и пришел в органы.
- Так он умным хотел быть…, - усмехнулся беззлобно худеющий сотрудник милиции.
- Не знаю, каким он хотел быть, но задавался сильно, когда поступил. Это с него теперь спесь ушла.
- Никуда не ушла. По мне так, эти все молчанки только доказывают, что он нас считает не своего поля ягодами.
- Да, козел. Он и в школе меня раздражал.
- Что, мутузил тебя? – пышнотелый милиционер посмотрел на своего молодого, но уже лысеющего товарища, хмыкнул и снова уткнулся в кроссворд.
- Счас, мутузил. Никого он не мутузил, он, говорят, травкой торговал, только это неправда,- обиделся напарник и ушел доедать колбасу в каморку, где был стол с цветочной клеенкой, чайник и пара старых табуреток.
- Как это? Что ж он в органах делает? – крякнув от удивления, громче спросил дежурный.
- Так это его одна тварь подставила. Хотя так ему и надо было. Сам с ней связался. Да, мало ли кто чего делал…, - рассудительно заметил вдруг он, пытаясь даже наморщить лоб для пущей серьезности, - его оправдали, но из института выставили. Черт с ним. Я, например, был рокером.
- Дурекером, у тебя и мотоцикла нет.
- У бати был.
- И где он?
- Продал.
- Значит, пешеходом стал. А этот наркоманом, значит, был?
- Нет, не был, я же сказал уже, - уже раздраженно воскликнул напарник, снова выходя из коморки.
- А что это за напасть на молодняк такая, интересно, пришла,- сам себе проговорил дежурный, царапая что-то карандашом на странице газеты.
- Это не напасть, это война идет. Кто-то очень хочет вытравить нас хоть водкой, хоть наркотой, - заикаясь, и подыскивая слова, попытался объяснить молодой человек.
- Ух ты как…, ты где такое узнал?
- Он рассказывал. Мы у него часто на веранде собирались, особенно, когда идти некуда было. Его мамаша к нему на веранду не ходит, поэтому можно было пивка попить, футбол посмотреть, девчонок пригласить.
- Веселились, значит… У наркоторговца. Ну и связи у тебя, я доложу…
- Слушай, хватит, а?! Там фигня одна была. Студентка к нему в гости ездить стала, мы с пацанами даже обзавидовались.
- Чего так?
- Ну как же: нам по 17 лет, а той 22, что ли. Мы домой расходимся, а она у него остается. Наверное, не книжки читать.
- Ну…
- Вот и ну. Она вся такая в коже, в браслетах, с татуировкой. Я ей предлагал прокатиться, но она меня отшила, как щенка малолетнего, а с ним сюси-пуси, типа он не щенок.
- Вон чего ты взъелся…
- Ничего я не взъелся. Не буду тебе больше ничего говорить.
Наступила пауза. Зазвонил телефон. Дежурный с неохотой снял трубку:
- Дежурный Мальков слушает. Да, … адрес ваш? Когда? Не орите в трубку, я слышу. Сейчас отправлю к вам участкового.
- Чего там?- полюбопытничал напарник, как только дежурный повесит трубку.
- Вот начинается день, туды его через плетень… На рынке машина пришла в ликеро-водочный. Разгружать стали, свалились ящики с водкой. Мужики собрались, начали растаскивать, продавщица орет, что грабят магазин.
- Ей чего, жалко водки народу? Пусть дотравятся, все равно скоро вымрем.
- Ладно, не умничай. Сходи, шугани там.
- Ага, шугани…, - недовольно забубнил молодой страж порядка, натягивая себе лоб фуражку и выходя из участка.
А в это время наш молчаливый милиционер уже дошел до вокзала, зашел внутрь, пересек пустой зал ожидания и скрылся за дверью с надписью «Милиция».
- Пришел твой, - кивнула в сторону молодого человека рыжая кассирша, многозначительно улыбаясь кудрявой девушке, которая сидела рядом с ней.
- И что делать? – спросила та, испуганно хлопая перекрашенными ресницами.
- Что-что, иди, поговори, спроси, может, чай хочет или кофя, что ты, как телушка какая. Никогда так замуж не выйдешь!
Девушка встала, оправила на себе юбку, еще раз посмотрела на светящуюся радостью физиономию кассирши, вышла из будки. Теперь она, цокая каблуками по кафельному полу, прошла через зал пустых пластмассовых кресел, подошла к двери с надписью «Милиция», остановилась перед ней, обернулась на кассы, увидела машущую руками рыжую и довольную подругу, постучала и вошла внутрь.
- Здрасьте, - сказала она, резко покраснев и начав задыхаться, словно бегала кросс.
Милиционер кивнул. Он сидел за канцелярским столом, спиной к окну, окруженный большим несгораемым сейфом, фанерным шкафом и такой же многоярусной полкой. Перед ним у стола стоял стул для посетителей, вдоль стены тянулась деревянная лавка, а у другой стены была прикручена металлическая клетка, словно вольер из зоопарка.
- В первый раз здесь, - сказала девушка, озадаченно рассматривая клетку.
Милиционер снова кивнул.
- Вы, может, чаю хотите? – спросила гостья и снова залилась краской.
Страж порядка отрицательно покачал головой.
- А чего тогда? – не унималась юная особа.
Милиционер только растеряно пожал плечами.
- Вы немой? – вдруг спросила она, но сразу добавила: - Простите, я так, просто молчите все время, словно немой.
Молодой человек только нахмурился и сделал вид, что он очень занят чтением каких-то чрезвычайно важных бумаг, разбросанных без порядка на столе.
- Тогда я пойду, - сказала девушка и быстро, обиженно ушла.
- Дура, - спокойным, монотонным голосом, с четкой дикцией, проговорил ей вслед юноша.
- Он придурок, какой-то, - рассерженно заговорила девушка, вернувшись в будку кассирши. На щеках у нее горели пунцовые цветы смущения, обиды и стыда.
- Ладно, значит, не время еще, - мудро заметила кассирша и зевнула, - пойду, покурю. И чего нас заставляют на работу приходить, если за день всего две электрички, и до обеда делать нечего. Нет никого, а мы сидим, будто у нас других занятий не найдется.
- Так сходи домой пока, - сказала ей девушка.
- А и правильно. Чего сидеть вот? Яйца, что ли высиживаем? Пойду, дойду до магазина, чтобы потом не бегать.
Она взяла сумку и вышла. Девушка осталась сидеть одна в будке, периодически и против своей воли поглядывая на дверь с надписью «Милиция». Через какое-то время ей в голову пришла какая-то гениальная идея, она вскочила со стула, подбежала к шкафу, вытащила старую и пыльную тетрадь, полистала ее, нашла что-то и довольная вернулась на свое место. Она взяла трубку, набрала номер телефона, который отыскала в старой тетради и прильнула к трубке, снова заливаясь алым румянцем.
- Дежурный опорного пункта вокзала Нихеев, - сообщил монотонный голос в трубке.
Девушка испуганно отпрянула от телефона, сбросив вызов.
- Вот козел, - зашипела она в гневе, и снова набрала номер.
- Дежурный слушает, - опять отчеканила трубка.
- Уважаемый дежурный, чего вы такой невоспитанный? Говорить, значит, умеете? Я к вам с хорошим пришла, а ты меня, то есть вы, обидеть решили?
Трубка молчала.
- Сказать нечего? – девушка потеряла мысль, послушала тишину, а потом заявила:
- Я хочу, чтобы вы меня проводили домой сегодня. Мне вечером страшно через лес идти, - протараторив это, она быстро бросила трубку и ухватила себя за обе щеки руками, словно пытаясь потушить пожар, который полыхал у нее на лице.
- Ой, мамочки…, - пропищала она не своим голосом и убежала в туалет умываться.
К семи вечера на девушку навалился такой нервный озноб, что ее всю трясло, как в лихорадке. Кассирша, которая вернулась к обеду, прямо за полчаса до прихода первой электрички просидела в кабинке до четырех, проводила второй состав, снова оставила свою напарницу одну. Девушка бесцельно ходила по комнате, то ускоряя шаги, то почти останавливаясь и поглядывая в сторону двери с надписью «Милиция», чтобы опять начать отсчитывать каблуками пять метров будки.
Ровно в семь из двери с надписью «Милиция» вышел молодой человек, закрыл дверь на ключ и спокойным шагом направился через пустые ряды кресел к выходу. Девушка в ужасе зажалась между шкафом и стеной, стараясь спрятаться так, чтобы ее не было видно через окошко кассы. Она слышала ровные и уверенные шаги милиционера по гулкому залу, пытаясь понять по звуку, как далеко молодой человек находится от ее комнатки. Шаги замерли, в окошке появилось равнодушное лицо юноши. Он не выразил удивления, увидев, что кассирша стоит за шкафом и оттуда выглядывает, словно напроказившая девочка. Он выпрямился, оставляя видимым в окошке кассы только обтянутой голубой рубашкой живот. Кассирша смущенно выбралась из угла, взяла сумку, вышла из кабинки и закрыла дверь. Она, не глядя на милиционера, направилась к выходу вокзала, убыстряя шаги, почти выскочила на улицу, невольно глубоко вздохнула, оказавшись на свежем воздухе, и только после этого повернулась, чтобы посмотреть назад.
Милиционер спокойно вышел за ней, закрыл аккуратно тяжелую вокзальную дверь и снова остановился, уставившись в лицо кассирши. Она опять залилась румянцем, отвернулась и пошла вперед, иногда прикладывая ладони к щекам.
Так они прошли мимо площади, потом мимо суда, рынка и парка, дойдя до поля с картофелем, милиционер вдруг сел на край дороги, и замер. Девушка прошла еще несколько метров, до того как оглянулась и увидела, что ее сопровождающий сидит у обочины и смотрит в небо. Она вернулась, села рядом и тихо спросила:
- Что здесь?
Милиционер только ткнул рукой в небо. На небе были волнами разлиты краски жизни, они струились через полутона от снежно-белого до фиолетового. Солнце набухло, порыжело и опустилось на макушку далекого кусочка леса. Картофельное поле стало из зеленого почти бурым, а воздух обрел массу и начал светится нежно-синим шелком наступающих сумерек.
- Ты специально не разговариваешь? – спросила девушка, с любопытством искоса рассматривая профиль юноши.
- О чем? – вдруг отозвался он.
- Вообще, - растерялась кассирша.
- Не о чем, - заключил милиционер и встал, отряхивая пыль с брюк. Он подал ей руку, она встала, и они снова двинулись в сторону резко потемневших домов, стоящих у края картофельного поля.
- А я люблю болтать, - сказала девушка, рассматривая пыль под ногами, - иначе, как узнать человека, если с ним не поговорить?
- Человека нельзя узнать, - весомо заметил милиционер, - он себя сам не знает.
- Ты - умный, - заметила кассирша, помолчала и добавила, - Я, вот, точно сама себя не знаю. Я такие странные вещи делаю, что потом так стыдно, что провалиться хочется. А иногда наоборот, не делаю, что следует, так потом зло берет на себя. Я вот не знаю, какая я добрая или злая… Красивая или страшная, хорошая или плохая.
- Нормальная.
- Ага, нормальная. Что нормального-то? Я не хочу быть нормальной, это скучно.
- Не будь.
- А ты нормальный?
- Да.
- Нет, ты – странный. Я слышала, что ты, когда из города вернулся, тебя там чуть в тюрьму не посадили. Расскажи, а?
Милиционер остановился, внимательно посмотрел на девушку, словно раздумывая о чем-то, та снова покрылась пятнами от стыда и смущения, он отвел от нее взгляд и сказал:
- Вон дом твой, дальше сама дойдешь, - и без прощания повернулся, зашагал обратно.
- Не обижайся, не хочешь, не рассказывай, только все про это говорят…, интересно же, - крикнула ему девушка вслед. Она долго стояла на дороге, пока совсем не стемнело, и фигура юноши не растаяла в сгущающейся ночи.
В этот день милиционер не был в парке. Он сразу отправился домой, съел тост с яйцом и сосиской, лег на тахту и открыл Евангелие. Книга открылась на странице апокрифов от Фомы:
- Иисус сказал: Блажен тот, кто был до того, как возник.
- Иисус сказал: Будьте прохожими.
- Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти.
Внезапно, почти с раздражением, отшельник отложил книгу в сторону, встал и включил чайник. Дальше случилось вовсе невообразимое, он заговорил, заговорил негромко, монотонно, но быстро, словно торопясь выговорить возникшее в душе неудобство:
- Нашли начало…, где начало, там и конец. А где начало? Конец…, что конец? Конец – это я умру, вот и наступит начало. А если наступит смерть, то я ее не почувствую, потому что вернусь в начало… и буду блажен…, то есть счастлив, - он сделал паузу, налил себе кофе, уселся на тахту, снова взял книгу:
- Вы нашли начало…, то есть человек должен искать начало, стремиться к нему и обрести счастье, избавиться от пустоты и серости бессмысленных дней, разгадать загадку и попасть в мир наполненный и божественный. Господи, прости меня за все, что сделал не так, прости, что туп и медлителен, прости, что так долго заставил ждать себя и шел такими кривыми дорогами.
Успокоившись, с видом настоящего облегчения после усердного труда, он вышел в сад, вымыл чашку, пришел обратно на веранду и застрелился.
После начала.
Нужно заметить, что покойного обнаружила не мать, а все тот же рыхлый дежурный, которого на третий день отправили из участка навесить исчезнувшего сотрудника. Он сначала постучал в дом, мать сообщила, что вход к сыну на веранду находится с другой стороны. На стук в стеклянную дверь веранды никто не отозвался, милиционер толкнул фанерную дверь, та открылась, и в нос ударил тошнотворный приторный запах крови с примесью еще более омерзительного духа смерти. Дежурный крякнул, попятился назад в дом, вызвал мать:
- Там, это…, сын ваш, того…, умер, кажется…
Женщина непонимающим взглядом посмотрела в лицо мужчины, словно стараясь определить степень опьянения или невменяемости гостя, потом медленно направилась за угол, а еще через секунду по улице разнесся дикий, разрывающий перепонки, крик. На крыльцо выскочил щуплый мужчина в одних тренировочных штанах, испуганно закрутил головой по сторонам:
- Телефон есть, - хмуро то ли спросил, то ли сказал милиционер.
- Не, нету, то есть отключен… за неуплату.
- Так давай, это…, беги по соседям, звони в скорую, в милицию, сообщи там, что…, - здесь он запнулся, а потом выговорил:
- Покойник, в общем.
- Где покойник? – оторопело спросил хозяин.
- Да, Нихеев ваш застрелился, кажется.
- Че? – кашлянул мужчина и прыжками поскакал к веранде. Дежурный задумчиво сел на крыльцо дома, неторопливо достал пачку сигарет, закурил и тяжело вздохнул:
- Ну, дела… Вон оно как, значит, - здесь он болезненно скривился от новой волны оглушающего женского визга.
Через полчаса в садике дома с верандой собрались не только весь отдел местной милиции и бригада скорой помощи, но и все соседи, которым посчастливилось оказаться дома в такой развлекательный момент. Удивительно мудры люди в маленьких городах, они ко всем явлениям относятся взвешенно и практично. Сначала все поохали и пошептались, некоторым даже удалось заглянуть внутрь веранды, чтобы еще поохать. У некоторых получилось поплакать в голос, тем самым поддержав безутешную мать, помогая ей скорбеть о безвременно почившим, но потом пошли разговоры о насущном: кто может сколотить гроб, кто хочет купить не за дорого телевизор и плеер, или кто готов обменять компьютер на самогон. Были даже вопросы о желании хозяйки сдать в аренду веранду, о разрешении пасти козу в садике, о том, что хорошо бы нарвать травы курам. В общем, жизнь не остановилась.
Покойника не стали выдерживать три дня в доме, а отвезли в морг, пока вся улица готовилась к правильным организованным похоронам и поминкам, сожалея, что нельзя пригласить батюшку на отпевание.
Похороны были без суеты: утром привезли из морга тело, обрядили, уложили в гроб, оставили до обеда, пока не придет машина. Щуплый и взъерошенный хозяин дома с утра запасся охапками свежих еловых веток, которые разбросал перед верандой, по дорожке садика, у калитки перед домом. Мать, действительно, искренне всхлипывая, но с испуганными глазами, крадучись, подошла к телу сына, вороватым движением всунула ему под простынь ладанку и сразу попятилась назад, словно ждала, что ее поразит молния или грянет гром. Но небо было чистым, дождя не намечалось, поэтому покойника вынесли на плечах из дома вместе с ладанкой и погрузили на открытый грузовик, неумело украшенный еловыми лапами.
Машина двинулась по улице, следом затопали мать и ее сожитель, соседи, девушка-кассирша с вокзала, рыхлый милиционер из участка, и неведомо откуда взявшаяся страшненькая, кривая дворняжка. Собака прошагала с людьми до самого кладбища, с ними же вернулась обратно в дом и так и осталась жить у новых хозяев в садике.
Во время поминок говорить о покойном было почти нечего, поэтому, сначала, вспоминали его детство, пока он был еще понятен и близок людям, а потом, после очередного тоста, переключились на собственные проблемы и не проговоренные обиды и споры друг с другом. Только однажды, в середине вечера девушка-кассирша попыталась пристыдить кушающих и пьющих, что причиной посиделок является потеря хорошего человека, но ее нравоучение было перебито шуткой и новым тостом.
В общем, похоронили.
Молодой человек медленно вошел в парк, рядом с ним была худющая молодая женщина, с не очень причесанной копной волос, с косой челкой, которая закрывала один глаз, как повязка у пирата. Одета спутница была в мятую летнюю майку, в полинялые джинсы и резиновые пляжные тапки, а на плече красовалась черная татуировка китайских иероглифов. Дойдя до третьей скамейки, они сели и каждый достал свою пачку сигарет: будущий милиционер закурил свои, а девушка затянулась папиросой, набитой не табаком.
- Хочешь? – спросила она.
- Нет, - смущенно ответил он, не сводя любопытного взгляда с лица спутницы.
- Зря, - индифферентно протянула она, откидываясь на спинку лавки и поднимая глаза к небу, - очень, кстати, помогает расслабиться, отпустить страхи и раскрыть крылья.
- А без этого никак? – усмехнулся юноша.
- У меня не получается. Да, ты не трусь, к этой дряни не привыкнешь, я точно знаю.
- Нет, я просто не хочу.
- Ладно, проехали. Смотри, какие облака красивые, сколько там разных фигур, знаков, миров. Видишь?
- Угу, - сказал он, даже не отвернув головы от лица девушки.
- Вот, когда мы умрем, то станем такими облаками: вечными, меняющимися, спокойными и плывущими. Хочешь быть облаком?
- Я не знаю…
- А кем ты хочешь стать? – она посмотрела на него серьезно, словно, решила начать допрос с пристрастием.
Он пожал плечами:
- Кем-нибудь…
- Кем-нибудь, - она отпустила его из-под ареста своего взгляда, снова задрала голову вверх, - кем-нибудь, значит, червем, обычным бездарным существом, без всякой цели и смысла. Будешь тупо жить, спать, жрать и гадить, а потом завоняешь старостью и сдохнешь в больнице, утыканный трубками.
- Не обязательно, - попытался воспротивиться прогнозу юноша, но без возмущения, а равнодушно.
- Обязательно, - словно Пифия, многозначительно, проговорила курящая наркотик собеседница.
- А ты как умрешь? – пытаясь защищаться, спросил он.
- Я? – она снова посмотрела на него, как следователь на обвиняемого, выдержала паузу и серьезно, понизив голос, сказала:
- Я проживу быстро, весело, радостно, не заботясь о будущем, без мужей и детей, без долгов и обязательств. А умру во сне, даже не заметив.
- А зачем так жить? Какой толк?
- А мы и не должны жить, нас тут никто не держит, никто по нам не плачет. Посмотри на этот парк, ты думаешь, он жаждет видеть наши с тобой физиономии? Ты думаешь, ему без нас скучно? Ты читал у Брэдбери рассказ, когда война случилась, и умерли все люди?
- Нет…
- Ты вообще мало знаешь, - почти пренебрежительно заключила одноглазая девушка и добавила:
- Там он стих один придумал, мне прямо в душу запал: Будет ласковый дождь, Будет запах травы, Будет пенье стрижей от зари до зари… И не птица, ни рыба слезы не прольет, если сгинет с земли человеческий род…
- Рыба не может проливать слезы…
- Откуда ты знаешь? – с неожиданной агрессией, спросила она, - может, рыбы и не пьют?
- Не знаю, я про это не думал…
- Вот именно, что не думал, никто ни о чем не думает, только жрут и пьют, и в постель друг друга тащат.
- Чего ты взбесилась? – успокаивающим голосом, проговорил покойный.
- Да, ну тебя, - она встала, выбросила докуренную до мундштука папиросу под ноги и направилась в сторону каруселей. Он поплелся следом.
Дойдя до аттракционов, девушка запрыгнула на качели-лодочку и приказным тоном сказала:
- Качай, чего стоишь?
Он начал раскачивать скрипучую, еле двигающуюся махину, потом запрыгнул внутрь качелей сам и они принялись, старательно сгибая и разгибая колени, тревожить старую и ржавеющую конструкцию аттракциона. Лодочка взлетала все выше и выше, скрипела и раскачивалась не только из стороны в сторону, но и из бока в бок, угрожая вырвать фиксирующие болты из платформы бетона. Девушка, подлетая вверх, подскакивала, отрываясь ногами ото дна лодочки, взвизгивала радостно и снова падала вниз на дно, невольно пружиня ногами. Волосы полоскались на ветру взад и вперед, то полностью открывая лицо, являя миру оба глаза, то скрывая его плотной вуалью. Юноша во все глаза смотрел на развеселившуюся спутницу и тоже невольно скалился во все молодые зубы.
- Правда, страшно, когда отрываешься, а потом падаешь вниз? – отрывисто и восторженно прокричала наркоманка.
Он кивнул.
- Как же это здорово, вот так кататься всю жизнь на каруселях и визжать от радости, и чтобы всегда было лето, чтобы не нужно было ни есть, ни пить, ни работать…, чтобы не стареть и не умирать! Правда, классно?
Он снова кивнул. Впервые в жизни он был физически, глубоко и ощутимо счастлив. Здесь, на этих скрипучих ржавых качелях, которые подкидывали и роняли его сердце, которые дали возможность рассматривать ее лицо без раздражающей челки, он понял, как безудержно любит жизнь, любит ее, себя, маму и весь полу развалившийся мир. Он весь стал любовью, оттого что душа его вместе с сердцем подпрыгивала, вскрикивала, восторженно смеялась и почти пела при каждом новом взлете. Душа проснулась и искренне обрадовалась, что дожила до этого дня.
- Ты красивая, - сказал он.
- Что?
- Ты красивая…
- Иди ты, малолетка, - со смехом отозвалась дама сердца.
- Я не малолетка, - тихо пробормотал он, а внутри сердце подлетело, а потом ухнуло куда-то вниз, мимо груди и ударилось о самое дно ржавой лодочки. Колени перестали пружинить и стали ватными, ладони вдруг взмокли и начали скользить по поручням, с лица медленно и удивленно сползла улыбка.
Когда качели остановились, он застыл неподвижно и даже не помог своей даме спрыгнуть. Девушка резво соскочила с еще двигающейся лодочки на землю, повернулась к остолбеневшему юноше и со смехом заявила:
- Что, Ромео, примерз от правды? Ты еще в любви мне признайся, тормоз…, - и уже не оглядываясь, она почти бегом направилась в сторону танцевальной беседки.
Ромео тяжело ступил на землю, проводил взглядом убегающую фигурку, сел на край бетонной плиты. Он закурил, наблюдая за тем, как девушка крутится по пустой беседке под только ею осязаемую музыку. Выбросив бычок на землю, молодой человек встал, отряхнул брюки и медленно зашагал к выходу из парка.
- Эй, трусишка, - донеслось ему вслед, - куда ты пошел? Испугался?
Он остановился, развернулся лицом к приближающейся быстрым шагом девушке и хмуро спросил:
- Чего мне пугаться?
- Ты так никогда с женщинами не договоришься, если сразу будешь, словно черепаха в панцирь прятаться, - улыбаясь и прищуривая видимый миру глаз, заметила ему спутница.
- Мне не надо ни с кем договариваться.
- Вот я и говорю, что ты – тормоз. Чего на меня обижаться, я тебе не ровесница, не подружка, не любовница. Я тебе просто друг, поэтому давай без чудес там всяких, мне такой романтики в городе вот так хватает, - она резанула себя ребром ладони по горлу.
- А от меня тебе что?
Она остановилась прямо перед ним, задрала голову вверх, чтобы видеть глаза и надутые губы юноши, серьезно выговорила:
- Просто решила помочь блаженному. Доброе дело делаю, понимаешь? Ты меня благодарить должен.
- За что? Какому блаженному? – чем дальше он слушал и слышал, тем медленнее и слабее ощущал он в себе тиканье пульса. Душа, которая только что впервые выглянула наружу и попыталась улыбнуться, скрылась где-то в лабиринтах внутренностей, скрылась и сжалась в комок от внезапного поворота.
- Да тебе, солнце, ты и есть блаженный, - с глупым смешком пояснила девушка, - Ты, конечно, хороший, весь такой тихий и удобный, весь такой спокойный и пресный, что я решила, если тебя не научить жить и радоваться, то ты так и останешься прилизанным придурком. На тебя ни одна клуша не клюнет, понял?
- Нет, - он слушал, но уже плохо понимал, что слышит. Вернее, он чувствовал, что каждое новое слово впивается ему в мозг острыми накрашенными черным ноготками, впивается и расцарапывает мякоть. Ему вдруг стало любопытно, какую степень обиды и унижения он сможет вытерпеть, насколько низко или высоко у него стоит болевой порог.
- Что непонятного? - как глупого ребенка спросила девушка, - ты не понимаешь, что с тобой через час становится скучно? Что я приезжаю сюда из-за того, чтобы купить траву, а электричка уходит в четыре и переночевать мне негде? До тебя не дошло, что ты настолько отмороженный, что с тобой даже в одной комнате спать не страшно? Ты действительно такой придурок или прикидываешься?
- Придурок, - согласился юноша и снова повернул к воротам.
- Чего ты живешь вообще? – услышал он вдогонку рассерженный голос, поэтому зашагал быстрее, а потом и вовсе побежал прочь.
Это был самый яркий переживаниями день в его жизни. Этот день останется для него единственной и повторяющейся бесконечно реальностью. В этот день пришла его смерть.
К слову сказать, добрая и правдивая девушка с косой челкой, сейчас стала увесистой мамашей троих детей, которая сменила папиросы на сигареты, а посещение парков на вечерние посиделки с незамужними подружками за рюмкой чая. Он такого чая ее оформившиеся после родов формы приобрели еще большую одутловатость и округлость, стирая с лица индивидуальность. Все выпивающие дамы похожи, словно сестры. Она больше не задается вопросами смысла ее существования на земле, не смотрит на облака и …, не вспоминает тот день в парке.
Умирайте.
Много историй люди пересказывают друг другу таинственным шепотом. Если это не сказки-страшилки, то обязательно в компании найдется человек, который знает, слышал, был знаком с кем-то из самоубийц. Эти рассказы обычно похожи один на другой, поэтому через какое-то время становится скучно их коллекционировать. Но сначала эти интригующие сознание трагедии смакуются долгими вечерами в комнатах летних студенческих лагерей, в гостях у друзей, в кафе за чашкой латте, когда уже вовсе не о ком сплетничать. Пока вы еще молоды, храбры и слабообучены, умирайте. Только так вы сможете оставить о себе след в виде сплетен, удивленных вздохов и неискренних жалостливых восклицаний неизвестных вам девиц и юношей. Только так вы сможете развлекать людей своей персоной, пусть короткое, но такое волнительное время, как пауза между салатом и вторым блюдом. Умирайте, к чему страдать и мучиться, ждать завтра и думать о ближних? Так можно зажиться до такой степени, что придется ухаживать за родными, умудриться влюбиться и счастливо жениться, или, не дай бог, обрести понимание и перестать спрашивать себя о смысле жизни.
Умирайте. Но если рождение – это конец первой вашей смерти, то сама смерть – это новое рождение в очередную жизнь. Вполне вероятно, что она окажется еще хуже теперешней. Проще поменять что-то здесь, чем начинать заново и с теми же проблемами Там.
Комментариев нет:
Отправить комментарий