19
Когда мое сознание снова вернулось ко мне, мир стал другим. Практически все деревья вокруг буквально опали на землю, потеряв зелень цвета, превратившись в выстиранные бесформенные куски старых тряпок. Город, который когда-то сиял хрустальными крышами и разливал искусственный свет минеральных фонарей, теперь потерял свой блеск и наводил ужас своей безжизненностью. Каменные головы великанов-смотрителей, изваяния, расставленные людьми по периметру города, приобрели красноватые оттенки, а их когда-то отшлифованные и блестящие лица стали шероховатыми, словно переболевшие оспой. Прекрасный храм из кристаллов и стекла, где на вершине красовался огромный шар из горного хрусталя, поблек, а сама сфера стала мутной, будто в ней клубком свернулись тонкие белесые черви.
Многие животные, птицы и насекомые уже успели разложиться и сгнить. В воздухе появился удушающий запах смерти. Сам я превратился в согнутое, скрюченное, исполосованное шрамами одряхлевшее нечто, никак не напоминающее великое и могучее когда-то дерево жизни. Я стал настоящим мутантом, монстром, искореженным куском целлюлозы, без коры и листьев.
В небе грустно замерла поющая новая планета, которая из красной огненной точки превратилась в зеленый светящийся шарик, словно вторая луна, которая прогуливается по небу днем, но светится как ночью. А земля до сих пор молчала. Она все еще было в глубоком болевом шоке, в летаргическом сне, без движения, без писка, без дыхания. И я понял, что перемены еще впереди. И мне стало так плохо, я почувствовал себя таким незащищенным перед лицами этих небесных деспотов. Мне стало так жаль себя, что я взвыл, как это делали волки в горной лощине, взвыл прямо в лицо новой желтоглазой планете, взвыл без слов и мыслей, просто одними звуками выражая всю горечь и боль, весь страх и отчаяние, которые я пережил, переживаю и не хочу переживать еще.
В тот момент я проклял мир, жизнь и мое в ней появление. Если бы я не родился, то и не знал бы ничего этого. Я не существовал бы, не чувствовал, не страдал. Что хорошего случилось со мной за то время, пока я наблюдал эту бессмысленную смену суеты и тлена на поверхности нашей злобной планеты? Сколько раз я был по-настоящему счастлив? Для чего я пытался, словно блаженный идиот, хранить себя для счастья? Какое оно это счастье? Почему я не умер раньше, пока еще имел веру в будущее, пока еще хотел ждать новую весну, пока любил солнце?
Мне было невыносимо обидно, что со мной так незаслуженно жестоко обошлась жизнь. Чем я провинился в момент появления на свет? Почему я так не угодил миру, что он каждый день, каждый час с терпением самого извращенного садиста делал все, чтобы убить во мне всякую веру в счастье и радость? Чем я не понравился?
На меня нахлынули воспоминания детства. Я увидел перед собой картинки далекого забытого прошлого, где был хрупким, стройным и нежным. Я снова ощутил, с каким глупым восторгом я встречал новое утро, как я наблюдал за другими, как радостно ждал перемен, как искренне гордился собой и верил в свою важность. Я, изуродованный остов когда-то великого дерева, вспоминая себя маленького, настолько был себе мил, что еще больше начал выть от удушающей меня тоски и обиды. Жизнь обошлась со мной необоснованно жестоко и отвратительно. Я бы понял все, принял бы любое наказание, любые трудности и изменения, если бы хоть немного, хоть чуть-чуть понимал за что. От столь умилительных воспоминаний себя в детстве, я плавно перешел на воспоминания о других живых существах. Парадоксальным показалось то, что практически каждый быстро живущий организм, любое суетливое животное, все мудро существующие растения и медленно дышащие предметы, все появляются в этом мире с радостной надеждой на счастье. Любой щенок, птенец, росток, даже камушек верят, что появились неслучайно, что мир удивителен и прекрасен, что впереди только лучшее. Каждый юный организм несет в себе заряд положительной энергии, солнечного тепла и абсолютного оптимизма.
Насколько трудно наблюдать, как вся эта задорная вера в счастье начинает буквально высасываться из детского тельца капля за каплей, день за днем самим мирозданием. Создается ощущение, что новые юные существа приходят сюда из параллельного мира, где была радость, и был покой. Но, попадая в этот мир отрицательных чисел, они все, то есть мы превращаемся в жертв самой вселенной. Да, вся вселенная отторгает от себя всякую идею о возможности объективного счастья, как нечто чужеродное и вредоносное, как утопию. Здесь все считается в минусах, здесь все построено на страхе потери, наказания, расплаты, нежданного горя, смерти, в конце концов. Здесь всегда ждешь перемен, но редко к лучшему.
Самое страшное в жизни любого существующего на этой планете предмета – это бессилие и зависимость. Жизнь – это зависимость и поэтому она стала мне в тягость, я до агрессивной злобы начал ее ненавидеть. До этого дня я страшился исчезнуть, умереть, перестать быть, но, обдумав события моей жизни, я понял, что если с момента рождения я принес с собой остатки любви и радости, значит в моей первой смерти, в том небытии до моего рождения здесь, я был счастлив. Если я был счастлив до моего рождения в этой вселенной, то отчего же я так цепляюсь за пребывание в этом мире изуверств, пыток и ужасов? Я не хочу больше быть частью этой отвратительной клоаки по имени жизнь на земле.
Пока я пребывал в таких душещипательных размышлениях, из пещер магнитной горы стали медленно появляться оставшиеся в живых люди. Они тоже сильно изменились, мы стали почти похожи. Практически все потеряли шерсть на головах, кожа была изъедена язвами и ранами от мелких ожогов, а некоторые были слепыми. В когда-то прекрасный город совершенных людей теперь возвращались настоящие уроды и калеки.
Поющая планета вздрогнула, словно осознав сколько бед принесло ее внезапное появление, она вздрогнула и начала медленно уменьшаться, переливаясь из зеленого в желтый, а потом в красный шар, шарик, точку, звезду. Она исчезла также быстро, как прилетела. Как только небесная гостья сдвинулась с места, земля тут же начала дышать. Я уже хорошо знал этот рокочущий, басистый зевок прожорливой и толстобрюхой матери-планеты. Если раньше этот гортанный гул приводил меня в состояние гипнотического ужаса, то теперь я внимал ему с радостью. Я жаждал уже поскорее встретиться с тем мгновением, которое унесет меня обратно в другой мир, где существуют только плюсы и только положительные ответы.
Земля снова задрожала всей кожей, потом зарычала, задергалась, будто внутри нее бултыхается нечто жидкое, бултыхается и вскипает. Она начала пульсировать где-то в глубине своих недр, а потом… Потом наше чудовище вдруг резко выплюнуло из себя огромный пузырь газа, буквально разорвав часть коры, погрузив в одно мгновение огромный кусок суши в пучину вспенившегося океана. Я вместе с несчастными искалеченными людьми, которые уже почти верили, что пережили ужасные времена, вместе с хрустальным городом чудес, вместе с почти погибшим полностью лесом, вместе с большей частью каменных идолов - все мы были опрокинуты в соленые воды и брошены на произвол судьбы. Такая вот у нас мать планета. Я видел, как один за другим тонули ослабевшие люди. Я слышал, как они проклинали день своего рождения и день своей смерти, и я был с ними согласен. Я с жалостью провожал уходящий под воду стеклянный шедевр, город, который не сможет повторить ни одно из последующих племен. Я грустил, но не плакал и не паниковал, я с отчаянным нетерпением ждал смерти.
Удивительно, но за время этого моего плавания, соль не смогла даже вгрызться в меня, настолько сильно изменилось строение моих тканей. Я просто стал камнем, без соков, без крови, без сердца. Земля все еще билась в припадке запоздавшей ярости, размахивая кулаками вслед давно ушедшей планете, океан бушевал, небо плевалось молниями, а я индифферентно болтался на поверхности вод и посмеивался над опротивевшей мне жизнью. Через какое-то время планета наша выпустила из себя пар, снова начала попискивать, сначала прерывисто, потом настойчивей, а еще через некоторое время я услышал четкий и ровный звон засыпающей земли. Только теперь я понял, что верх стал низом, а юг стал севером. Но мне было все равно какие еще гадости оставила в своем арсенале наша взбалмошная хозяйка.
А гадости оказались не такими уж и большими. Море было менее соленым, растаяли льды практически повсюду, воздух стал жиже, небо поднялось выше, дни показались длиннее. Я все качался на волнах успокаивающегося океана, качался и почти ни о чем не думал и не вспоминал.
Однажды меня прибило к берегу песчаного пляжа, за спиной которого высился не заболевший, не искореженный лес. Этот лес отдаленно напомнил мне жителей горной лощины. Я снова увидел бурые и стройные сосны, развесистые ели, толстенькие дубы, тополя и осины. Я с удивлением вспомнил, что есть еще на земле папоротник и мох, подорожники и клевер. Но вместо радости от такой встречи я впал в истерику. Это была первая и последняя истерика в моей жизни, когда я ныл и стенал, выл и рычал, но не от боли и ужаса, а от обиды и отчаяния. Вот он день, когда я вернулся в колыбель своего детства, вот он я, блудный сын своего леса, смотрите. И что же от меня осталось? Какое должно быть жалкое и отвратительное зрелище я представляю. Разве можно теперь узнать во мне когда-то могучего великана, заслуженно пользовавшегося благоговейным уважением всех вокруг? Я пытался перекатываться, захватить корнями набегающие на берег волны, чтобы они снова стащили меня в воду и унесли подальше от этих мест, где еще жил мой дух великого мастодонта всех деревьев.
Этот дикий и суровый берег равнодушно воспринял факт моего появления. Ни одна осина, ни единый куст не взволновался, словно пенистые воды каждый день выбрасывали на берег изуродованных жизнью исполинов. Сколько я терзался собственными муками и самоедством, я не знаю. Хмурое небо изредка напоминало мне о солнце, позволяя почувствовать слабое тепло его лучей сквозь тонкие щелочки между туч. Ветер постоянно, не ослабевая ни на секунду, носился то от моря к лесу, расчесывая пышные кроны, то от леса к воде, будоража волны. Утром и вечером меня покрывал густой и тяжелый туман. После скольких отрезков чужих суетливых жизней, которые я пробыл в жарких краях, этот сумрачный пляж должен был меня заморозить, но я, напротив, ощущал отдохновение, почти негу. Каждое сердитое утро наполняло меня чувством тоскующей красоты и плачущего покоя. Я опять вернулся в мир, где внешняя закрытость и сдержанность таит в себе силу и надежду, где пасмурные краски говорят о будущем ярком лете, где обильная роса кричит о соседстве с пьянящими горными родниками. Мне казалось, что я снова стал ребенком. Я вернулся в свое прошлое, словно время, совершив полный круг, опять пришло в изначальную точку своего отсчета.
Возможно, из-за того, что я лежал на песке, я не сразу заметил изменения, начавшиеся в лесу. Перемены доползли до меня позже всех. Незаметно и по непонятным причинам прекрасные деревья были атакованы мхом, плесенью и древесными грибами. Создавалось впечатление, что ветер принес, словно облако прожорливой саранчи, споры паразитирующих гетеротрофных монстров. Эти захватчики незаметно и быстро оккупировали стволы деревьев, буквально выедая и высасывая из моих собратьев все соки, потом доползли до кустов, а потом дотянулись своими жадными щупальцами до меня.
Я многое в жизни видел и пережил: я выстоял битву с изъедающей меня солью, я вытерпел гневные удары ураганного ветра, я не сдался во время капризов земли, я даже устоял под метеоритным дождем и вторжением чужой планеты, я многое испытал. Но я хорошо запомнил, как однажды на берегу желтой и невкусной реки меня почти убила красная плесень.
Когда первые споры попали на мой окаменевший ствол, я не почувствовал. Когда же корни грибницы удивительным образом вползли в самую клетчатку моих тканей, я к изумлению и радости, вспомнил, что может быть ужасно больно. Мне было жутко больно, все тело мое горело, чесалось, кололось, жглось и жалилось. По всему стволу пробегали молнии спазмов и судорог, как реакция на разрыв и вторжение в мои клетки. Грибы упрямо пытались прогрызть себе дорогу в мое сердце. Если бы не спасительная случайность, то я бы обязательно превратился в один большой обеденный стол для плесени и мха. Да, я жаждал смерти и ругал жизнь, но перспектива погибнуть от организмов, которые даже не стали растениями, была для меня неприемлема. Я снова понял, что хочу жить, возрадовался, что могу чувствовать и возмутился, что стал добычей. Но, кажется, я все-таки родился под счастливой звездой, пусть переменчивой, пусть взбалмошной, но, в общем, очень заботливой – я родился под солнцем.
В один из мрачных ветреных дней или вечеров, что в общем одно и то же, если судить по солнцу, на берег вышли люди с горящими факелами. Их было много, очень много. Эти люди были другими, мутантами, если сравнивать их с теми видами, которых я уже имел счастье видеть. Животные, которые появились на пляже, теперь были на две головы выше всех других двуногих. Они были мохнатые и волосатые, только тела были укутаны в шкуры убитых зверей, а головы, лица и конечности были скрыты под собственной разросшейся шерстью. Из-за похожести причесок, нарядов и растительности на лицах, казалось, что все они близнецы, от чего мне было почти страшно. Но мне стало вовсе не по себе, когда я заметил, что вся эта неожиданно возмужавшая и вытянувшаяся вверх стая, шествовала твердой поступью и стройными рядами сквозь плотные ряды деревьев и целенаправленно жгла каждый ствол, каждый корень. Они упрямо водили горящими вениками вдоль тел сосны, дуба, липы, пока те не вспыхивали и не начинали гореть сине-зеленым пламенем с удушающим запахом.
Когда люди подошли ко мне, то один из мутантов пнул меня ногой, но не сдвинул. Он наклонился, освещая мой искореженный жизнью и покусанный плесенью остов, произвел какие-то гортанные звуки, которые я впервые не смог понять и осознать, а потом спокойно, словно так и надо, начал прикладывать к моим плесневым ранам огонь. Я впал в глубокий болевой шок. Пламя пронзило меня насквозь, пронзило и унесло в небытие. Я даже не успел сказать себе, что умер.
Воскрес я уже возле широко раскинутой деревни, окруженной многочисленными курганами, лесами и сочными пастбищами. В воздухе стоял соленый вкус моря, а надо мной висели замысловатые облака и тучи.
Люди-великаны жили в больших каменных домах с деревянными крышами. Они катались на огромных телегах, которые таскали на себе откормленные коровы и свиньи. Люди четко делились на воинов и тружеников. Они гортанно говорили и писали буквы в виде палочек. За поселением красовались валуны, до странности напомнившие мне глыбы отцов-смотрителей, которых так чтили яйцеголовые из хрустального города. У окраины поселения были сооружены настоящие мосты и постаменты, на которых стояли пузатые зачатки будущих кораблей.
Мое скрюченное и обожженное тельце было поставлено у невысокого каменного забора, рядом с другими полуиздохшими тушками сосен и кедров. Почему эти странные новые люди потрудились, чтобы поднять нас всех вертикально, я обдумывал несколько дней, но когда понял, то не обрадовался.
Однажды одну из сосен, которая шпилькой торчала, прислоненная к забору, окружили несколько одинаковых людей. Они ловко принялись сбивать с нее кору, обматывая ствол кожаными ремнями, которые со свистом впивались в бедную девочку, а потом резко дергали плети вниз. Кора слетала, словно шелуха с пересушенной луковицы. Мне показалось, что такой сложный и странный способ был выбран не столько потому, что он был единственно возможным, сколько оттого, что это была игра. Раздевание сосны несказанно веселило и радовало людей, давая им возможность показать свою удаль и ловкость.
Голую и взмокшую от издевательств сосну бесцеремонно повалили на землю, снова окольцевали плетьми, привязали к сытым и туповатым коровам, поволокли к недостроенным кораблям. И я понял… Я понял, зачем я оказался нужен этим варварам. Я устал жить, я хотел умереть, но те варианты моего ухода из этого мира, которые предлагала мне планета, были либо омерзительными, либо унизительными. Я не хотел быть съеденным плесенью, еще меньше я желал стать частью одного из плавающих тазиков у людей.
С сосной люди обошлись еще хуже, чем я ожидал. После всенародного посрамления, ее распилили на части и свалили в огромный котел, накрыли несколькими шкурами животный и начали греть на медленном огне. Я не могу даже представить, что переживало несчастное дерево, я только знаю, что смерть ее была долгой и страшной. Периодически шкуры с котла снимали, на ворсинках шерсти блестели золотые капли слез погибающего в муках дерева. Эти капли стряхивали в керамические миски, а потом снова накрывали шкурой котел. Долго люди издевались над расчлененной сосной, пока не выкрали из нее все слезы, пока не осталось от несчастной только клейкая полупрозрачная масса, похожая на выброшенную на берег медузу. Люди соскребли это тягучее желе со дна большого котла, деловито укладывали его в глубокие миски, а в котел летели новые поленья следующей жертвы.
Я вспомнил, как другие люди, мелкие и тощие, в наколках или без, приходили ко мне, чтобы выковырять из моего тела несколько капель крови, а я возмущался и негодовал от боли. Как я был глуп и не имел информации для сравнения. Теперь я мог оценить свои пережитые страдания и сопоставить их с муками хвойных деревьев, оценить, взвесить и понять, что мне несказанно повезло, меня не пилили, не раздевали и не варили. Я очень счастливое и удачливое растение. И мне стало почему-то почти радостно.
У забора я стоял долго, кажется, заросшие люди не знали, куда меня приладить, для какой части корабля я могу служить. Мое бездеятельное существование закончилось внезапной интервенцией паутинных клещей. Я до сих пор не могу понять, почему эти мелкие восьмилапые членистоногие выбрали именно меня. Кажется, наступила середина лета, если судить по немного смягчившемуся ветру, нескончаемым, пусть хмурым, но затяжным дням, частым и пушистым туманам. Однажды я понял, что во мне поселилось нечто настолько маленькое, что определить местонахождение этого чужака практически невозможно. Я только вздрагивал от мелких, почти щекочущих уколов в самые ядра клеток моего ствола, особенно раздражались и воспалялись места, где раньше меня проели грибы. Я забыл думать о мире и наблюдать окружающее, так как теперь я весь чесался и вздрагивал. Меня нервировали и изнуряли двигающиеся, прожорливые паукообразные.
Если раньше я презрительно и свысока смотрел на суетящихся и короткоживущих животных, посмеиваясь в душе над их проблемами и бессмысленным хаосом желаний, то теперь я лицом к лицу столкнулся с еще более мелким и быстро плодящимся измерением бытия – клещами и прочими насекомовидными.
Постоянные мелкие укусы надоели мне настолько, что от усталости, я отупел и перестал чувствовать. Словно сквозь пелену бельма, я стеклянным взором старался наблюдать за миром вокруг, чтобы отрешиться от ужасных проблем внутри себя. А мир вокруг был так похож на колыбель детства. Несмотря на то, что в горной лощине не было моря, в общем, я улавливал схожесть во вкусе воздуха, в колорите цветовой гаммы местности, в разнообразии флоры и фауны этих мест. Я снова вернулся в ту же часть земли, где впервые проснулся и захотел беречь себя для счастья.
Да, небо часто бывало мрачным, почти серым. Но бывали дни, когда воздушный купол представлял собой нереальные по замысловатости картины, состоящие из многоярусных и многоцветных облаков и туч, разной текстуры и формы. Казалось, что внезапно открываются невидимые ворота, позволяющие любопытному заглянуть в параллельный мир ватных храмов, снежных долин и пенных гор. В том мире жили и перетекали из одной ипостаси в другую самые разные существа. Там, наверху все подчинено капризам огромной и великой плавно текущей реки, называемой Метаморфоза. В ней нет ничего постоянного, она не терпит в себе однообразия и повторений, у нее нет никаких шаблонов или канонов. В небе, среди взмывающих к солнцу пушистых вершин, оживали бегущие неведомо куда драконы, которых пытались оседлать обезьяны. Застывшие в динамическом порыве люди, скрюченные когтистые лапы – тяжелой многослойной пирамидой высились над головой. Незаметно один из драконов мог перетечь в корову, а другой стать пухлой и аппетитной девушкой. Еще мгновение и обе фигуры, сливаясь воедино, представляли собой уже огромный нереальный персонаж с хоботом слона и телом птицы. Гигантские головы богатырей, укутанных в косматые гривы и вьющиеся бороды, переливались оранжево-синими оттенками, что делало эти образы объемными, почти твердыми.
Наблюдение за миром небес не только завораживало, но и гипнотизировало, помогая полностью игнорировать зуд и боль внутри тела. Я долгое время был не в состоянии оторвать взгляда от этой фантасмагории воздушного рая. Действительно, только в тех частях планеты, где погода суровая, солнце сдержанное, а ветра темпераментные, только в этих районах можно видеть такие феерии и сатурналии неба.
Люди же интересовали меня мало, особенно после тех яйцеголовых, которые по-настоящему поразили уровнем понимания и владения природой. Как я уже отмечал, ни одно человеческое племя не сможет создать ничего похожего на хрустальный город, пока будет копошиться вокруг металлов и угля. Да, после последней перемены на земле, после катастрофического визита одинокой и потерянной чужой планеты, мир содрогнулся, модифицировался, но выжил.
Новое племя волосатых и очень высоких людей имели крупные черепа, прямые и узкие носы, большие, почти квадратные лбы и широкие светлые глаза. Мужчины были сплошь покрыты светлыми или рыжеватыми волосами, включая лицо, руки и ноги. Женщины были крупными и жилистыми. Их лица имели резко очерченные черты, с крупными ртами, впавшими скулами, развитыми подбородками. Все они были похожи друга на друга и одновременно на аккуратно селекционированных, отобранных по признакам, длинноногих и лобастых лошадей. Они были людьми и животными, причем животного в них было больше. Это племя строго следовало иерархии: женщины были в стае последними и не имели ни прав, ни возможностей. Мужчины были двух типов: одни работали и разводили коров и свиней, другие нагружали себя физически и постоянно ходили в походы. Эти военные машины были туповатыми, но поэтому бесстрашными и выносливыми. Они часто приносили с собой убитых зверей, вещи других людей, но никогда не приводили с собой пленных или собственных раненых. Мир этого племени был жесток, словно они интуитивно прочувствовали характер родной планеты и впитали в себя всю ее кровожадность и цинизм. Мне они не нравились, тем более что в любом моем сравнении между повадками этого племени с манерами цивилизации погибших яйцеголовых, я понимал, как много потеряла планета, проглотив таких высокоразвитых и гармоничных созданий. Те люди были настоящим шедевром мироздания, а потому уникальным и неповторимым.
Дикие нравы новых двуногих хозяев мира мне напоминали варварства, которые я наблюдал вначале моего переселения на берег желтой и невкусной реки. Снова запылали костры, потекла кровь убитых животных, загремели колотушки, заголосили растрепанные женщины, вертясь вокруг костра. Эти полуживотные взывали к земле, солнцу, деревьям, небу о защите, помощи и прочих бессмысленных вещах, орошая свои ноги чужой кровью и оглашая окрестности дикими воплями и визгом.
Я много видел обрядов, когда люди прощаются с одним из ушедших в мир снов соплеменников. Я видел, как тщедушные человечки с наколками из моей крови, бросили своего сородича умирать на вершине горного склона. Потом я видел многочисленные процессии похорон вдоль заросших тростником берегов желтой реки. Дальше я восторгался красотой скорби яйцеголовых, которые укладывали своих ушедших в кристальные дома, облучали их вспышками из хрустального шара. Тела внутри последнего пристанища начинали светиться, сиять, искриться, а потом испарялись, словно улетали ввысь, в бесконечность звездного неба.
Племя здоровяков прощалось со своими родными по-новому. Они рыли огромные ямы в холодной и мокрой земле, они укладывали в этот колодец шкуры, вещи, самого почившего, а сверху или рядом они клали убитых безвинно коров, женщин и иногда собак. После этой церемонии утрамбовки трупов и утвари, сверху бросали поленья и ветки, разводили костер и бегали вокруг горящей и смердящей ямы до самой утренней зари. На рассвете большая часть горевавших и танцующих расходилась, а несколько бородатых тружеников засыпали остатки недогоревших трупов сырой землей. Они засыпали яму, делая небольшой холмик на котором устанавливали увесистый валун с вырезанными на нем рядами остроконечных палочек разной формы. Валун обычно стоял две смены сезонов, а потом оседал, врастал в землю или вовсе тонул в рыхлой земле. Неприятные были эти северные люди, не теплые.
