20
К осени все мое изнуренное приключениями тело было затянуто паутинками, которые вились лабиринтами сквозь каждую трещинку моего иссушенного, израненного ствола. Наконец наступил тот знаменательный день, когда первая великая эпоха моей летописи чужих жизней завершилась. Я был сломлен натиском мелких хищников, мой остов не сохранил в себе ни одной здоровой клетки, я превратился в упакованную клейким соком труху. Сбылся мой самый жуткий сон: смерть оказалась ползающей и безобразной, а останки являли собой только пару осиротевших корней и гниющий изнутри разломленный ствол. Я не стал одним из окаменевших великих деревьев, чьи заснувшие тела переливались разноцветными кольцами, словно агаты, завораживая красотой узоров и разнообразием палитры. Такие деревья даже после своей смерти оставались настоящими сокровищами планеты.
Небытие оказалось тихим. Я впал в этот омут покоя, как в долгожданный момент отдохновения измученного жаждой страдальца под теплыми поцелуями дождя. Я парил. Мне не нужны были корни, у меня не было необходимости в теле, я не желал иметь сознание.
Все время моей смерти я наслаждался абсолютным спокойствием. Меня немного покачивало, словно на спине огромной и мягкой волны. Я дрейфовал в полном мраке счастья, которое, наверное, чувствуют суетливые животные, находясь в утробах своих теплокровных матерей. Я блаженствовал на пушистых подушках тишины, тепла и уюта. Я даже не вспоминал о солнце, я не беспокоился, что исчез навсегда день, я почти не хотел перемен.
В какой-то момент моего медитативного расслабления, я начал слышать слабые, еле уловимые звуки. Сначала мне показалось, что сама темнота шепчет что-то, словно убаюкивая меня, но в тоже время, боясь потревожить колыбельной песней. Я невольно начал концентрироваться на этих шуршащих звуках, пытаясь разобрать слова и мелодию, но ко мне приходили только отрывки и окончания фраз, рожденных где-то так далеко, что едва можно было их поймать.
Опять наступил период моего отдыха в прострации мира. Я забыл о потревожившем меня шепоте, забыл и был внезапно оглушен обрушившимся на меня оркестром. Звуки пульсарами впивались в мое ничто, они громыхали и колотили по всем стенкам моего вакуума. Их какофония могла бы испугать, если бы я имел материю, которая могла бы пугаться. Так извергаясь разными нотами и взбалтывая мое неторопливо текущее озеро смерти, звуки соединились в одно целое, соединились и заголосили в унисон. Мой новый этап счастья теперь представлял собой мир тепла и ночи, где живет самая гармоничная и насыщенная энергией и силой музыка.
Эту симфонию вселенской смерти я слушал с искренним восторгом. Радость наполняла все отсутствие моего тела, я буквально рвался вперед, поближе к оркестру. Я сам захотел быть песней. Вот, однажды, когда мелодия с азартом экстаза и экзальтации рванулась куда-то вверх, взорвалась где-то под куполом моей темноты, озеро моего сознания сдвинулось с места и вытекло в бескрайнюю долину вечернего света.
Фиолетовый сумрак сначала обрадовал, развлекая новой реальностью. В призрачном свете седого дня я различил далекие образы знакомых мне силуэтов. Я сам стал чем-то текущим и долгим, я тек и скользил сквозь холмистую равнину, мимо разросшихся кустов и лишайников, мимо буйствующего мха, вперед к почти иллюзорным фигурам деревьев. Я тянулся сквозь вечер, пока не осознал, что теку внутри густого, почти осязаемого тумана.
Я с нетерпением ждал, пока, наконец, дотянусь до границы густого леса, когда я вернусь в лоно своих сородичей, но поток стелящегося по земле пара вынес меня к высокому обрыву. Я не успел даже понять, что начал падать. Я летел с головокружительной скоростью, окутанный облаками, но летел вверх, словно выброшенное силой взорвавшегося перезрелого стручка семечко. Я несся вперед, а во мне продолжала греметь и резвиться мажорная музыка благодатной радости.
Мой полет внезапно превратился в безболезненное горение. Я стал холодной плазмой внутри дышащего и чувствующего тела. Это тело сжималось и расслаблялось, растягивалось и уплотнялось снова. Я не мог различить ничего, кроме собственного свечения, которое заполняло собой все пространство. Я начал раздуваться, нагреваться, упираться языками пламени в стенки моего нового дома. Ровно дышащее тело конвульсивно вздрогнуло, задрожало и выплюнуло меня вон из своего раскрывшегося от напряжения жерла.
Я выскочил снова в сумрачный мир туманов, выскочил и плюхнулся густой раскаленной массой на склон бурлящего вулкана. Мое аморфное существо ползло вниз, к основанию горы, ближе к зовущим ласковым волнам синего пара, я перекатывался огненными комками многослойной каши, но, едва не коснувшись пористой кожи текущего облака, я застывшим камнем полетел вверх.
Мой новый путь был похож на путешествие одинокого метеорита в размеренной пустоте вселенной. Не существовало ничего, кроме тихого звона далекой музыки, равномерного шуршания моего полета, послесловия выдоха мироздания. Я летел, пока не выскочил пузырьком газа прямо под широкую шапку льда. Я попал в мир голубых и лазурных красок, неоновых бликов и ультрафиолетовых радуг. Я пришел в страну льдов, сжиженных бело-синих кусков метана, качающейся воды, плавающих диковинных существ. Я понесся мимо всего этого богатого разнообразия океана и лопнул сразу над поверхностью вскипающей пеной воды.
Меня подхватил на плечи пробегающий мимо бриз и вынес над головами гордо покачивающихся гигантов, каким когда-то был я сам. Ветвистой молнией вспыхнули картинки прошлого, одновременно насквозь пронзила нестерпимая, острая, парализующая боль. Я шлепнулся на широкий лист одного из мастодонтов, упал и горькой слезой скатился вниз, потом росинкой сполз к корням и утонул в дряблых телесах рыхлой почвы.
Теперь обступивший меня мрак вызывал тоску. Я даже перестал слышать музыку. Меня словно колотило изнутри моего нечто от беспокойства и холода. Я вдруг начал страдать. Муки мои расползлись щупальцами, дотянулись до леденящих сознание потоков воды, заморозили и поволокли куда-то в далекие недра неизвестности.
Я стал замерзшей иголкой льда, которая плыла в медлительных течениях подземных вод, пробивая себе дорогу все ниже и ближе к сердцу спящей планеты. Став осколком животворящей мозговой извилины планеты, я одновременно сам себя пытал уколами и страдал от обжигающей боли. Меня закрутило в потоке самоистязания, финалом которого неожиданно стала вновь появившаяся музыка. Тихий стон, потом скрип, прерывающийся долгими низкими гулами. Тяжелый, замедленный скрежет, вперемешку с пористыми бульканьями. Все эти неприятные обычно звуки показались божественно красивыми из-за своей неторопливости, плавности и густоты. Я опять поддался искушению рвануться в сторону прекрасного, рванулся и понял, что оторвал себя от огромного тела массивного айсберга. Этот импульс отозвался во мне новой болью, которая вывороченной наружу раной кровоточила, если бы я имел тело и соки.
Обретя свободу, мое остро заточенное ледяное ничто барахталось в бульоне земного мозга до поры, пока не достигло места, где ум планеты работал с наибольшей активностью. В теплых и натруженных размышлениями потоках, я ослаб, обмяк, слился воедино с океаном, оттаял и растекся соленой жижей. Меня атаковали теплые лучи солнца, которые бомбардировали поверхность, атаковали и буквально вытащили мое очистившееся Я прочь из соленой массы океана.
Мое безмассовое Я воспарило наверх, подхваченное солнечными руками, воспарило и мягко всплыло в поднебесный костел. Здесь слоями и кружевными завитками текли воздушные реки. Одни были полноводные, плотные, ледяные, другие струились ручейками, третьи били горячими гейзерами. Оказалось, что не только сама планета, но и ее покрывало представляло собой движущуюся, почти суетливую субстанцию, сумбурную и непредсказуемую. Я взмыл на самый пик этого многослойного храма, завис в невесомой пустоте, и, потеряв ориентацию, в закрученном спиралью движении, полетел вниз. Пока я падал, вокруг меня объединились мельчайшие искорки воды. Я был ядром рождающейся капли. Эта бесцветная и одновременно переливающаяся дождинка теперь взяла на себя трудности перерождения. В морозном вихре она стала знакомой мне мутной льдинкой. В теплом потоке она превратилась в кристально чистую росу. В северном течении нового слоя моя капля остыла, набухла, уплотнилась, стала почти вязкой и холоднее льда, но не застыла, выдержала. Упав прозрачной смолой на ветку дерева-гиганта, она мягко растеклась и окаменела, коконом закупорив внутри себя живую ткань. Я понимал, насколько моему собрату тяжела оказалась ноша упавшей с небес ледяной смолы. Он с трудом выдерживал натиск все новых и новых капель.
Он сутулился и кряхтел. Он сопротивлялся и напрягал все силы, стараясь перебороть анемию от мороза, усталость от груза. Он стоически сражался, но не смог победить. Одна за другой ветки, укутанные в прозрачные саркофаги льда, гнулись, трещали и ломались. Я упал на землю, утонул носом в снежной перине, успокоился и снова нырнул в черный колодец умиротворенного Ничто.
Комментариев нет:
Отправить комментарий