18
Но пока я все еще есть. Моя жизнь рядом с осторожными и уважающими себя и мир вокруг яйцеголовыми людьми осталась у меня в памяти радужным воспоминанием умиротворенного довольства. Я был доволен тем, что смог стать очевидцем реальной выгоды - плодов коллективного разума и труда . После воцарившегося в обществе порядка, который частично был результатом расставленных повсюду каменных всевидящих гигантских голов-наблюдателей, люди стали неестественно быстро умнеть. Но их разумность кардинально отличалась от мудрости , которая доступна мне, например. Разумность человеческая была активной, деятельной. Как только им открывался какой-либо секрет мироздания, они тут же находили способ применить его в практической жизни.
Однажды, когда мужчины, изнемогая от усталости, ковыряли и крошили тело огромного валуна, пытаясь придать ему форму человеческого лица, пошел дождь. Кто-то из рабочих развел костер прямо в огромном распахнутом рту недоделанного истукана. Зрелище было сказочным, особенно, когда под серебряными нитями проливного дождя, на влажной поверхности пористого камня, появлялись алые языки пламени, вырывающиеся из пустых глазниц идола, исчезая снова в недрах открытой огнедышащей пасти. Мужчины перестали работать, а только грелись, прижимаясь к валуну телами, подкидывая в огонь ветки и мусор. Как только дождь стих, люди снова принялись за работу, но так и не смогли продолжить, камень был настолько горячим, что дотронуться до него не было возможности. Только следующим утром рабочие пришли снова, удивились, что истукан все еще теплый, начали вычищать золу изо рта будущего вечного смотрителя за порядком. Именно тогда один из людей достал из углей и пепла кусок полупрозрачного стела. Оно было кривым и неправильным, но гладким и блестящим, словно застывшая капля вчерашнего дождя. Тот кривой кусочек стекла стал началом бурного роста возможностей всех яйцеголовых людей.
Я много слышал потом рассуждений о том, насколько важным для расцвета власти человека над природой явился навык плавить металл и ковать железо. Но я мог бы скромно заметить, что наблюдал эти навыки еще у полуголых и несчастных бедолаг, которые стайкой, комариной стопочкой приходили каждую весну в далекую горную лощину моего детства. Они уже тогда имели металлические рубанки, иглы и прочие атрибуты искусственности, но это не делало их счастливыми, не делало умнее. Мне кажется, напротив, когда люди скатываются снова в реальность металлических сплавов, они только дальше отходят от заветной двери в благоденствие, от того мира, о котором каждая человеческая душа истошно вопит во снах, мечтах и молитвах.
Время яйцеголовых было стеклянно-хрустальным и каменным. Нет, они умели и знали, как смешать медь с оловом, как выплавить из черного куска руды железо, смастерить блестящее ожерелье из золота и серебра. Они знали, но не ценили это мастерство, так как все эти материалы не имели души, а только заряжались и переносили энергию окружающих: грозового неба, дышащей земли, любого животного. Энергия в этих металлах всегда присутствует, но она всегда переменчивая, капризная и злая.
Минералы, умение общаться с ними и использовать их возможности – вот настоящая безграничная гармония суетливого животного и вечного Нечто. То время стало для меня самым загадочным и познавательным. Я буквально каждый день открывал для себя новые скрытые секреты, которые разгадывали люди, развлекая меня все новыми и хитроумными устройствами. После первой полученной капли застывшего дождя, люди очень быстро научились выплавлять стекло самых причудливых форм, цветов и качеств. Магнитная гора, которая находилась недалеко от поселения, была изъедена туннелями, люди днями выгрызали из нее куски камней. От соединения хрусталя, магнитов, медных и алюминиевых колец по всему термитнику людей разливался дневной свет, разгоняя мрак длинной и влажной ночи. Некоторые камни, огромные и отполированные валуны, расставленные вдоль выложенных плиткой дорожек, светились сами по себе, просто от близости магнитной горы и нескольких согнутых кольцами металлических прутов. Хрустальные купола домов, которые появились через несколько сезонов дождей, искрились разными цветами, а в темноте они излучали мягкий и нежный синий свет, освещая не только живущих внутри людей, но и все вокруг.
Еще позднее люди научились летать, вставая ногами на хрустальные плиты, под которыми были несколькими рядами уложены металлические кольца. По всей территории были установлены площадки для взлета и посадки таких плит, на каждой плите устанавливался п-образный каркас с магнитными камнями. Вся эта конструкция легко зависала в нескольких метрах от земли и быстро перелетала к следующей площадке. Тогда люди напоминали мне веселых кузнечиков, которые прыгали с одной травинки на другую, стоя на хрустальной подставке.
Потом они построили первый стеклянно-хрустальный храм. Это было сказочно-красивое творение. Вся постройка состояла только из минералов, она светилась, переливалась и буквально завораживала. На вершине пирамидальной крыши сиял огромный шар, который периодически тихо потрескивал и разбрасывал в небо тонкие нити молний. Это было грандиозное событие, я связываю его с появившимися потом красочными картинками, которыми люди развлекали себя, собираясь на площадях и улицах. Эти объемные и яркие картинки тоже были продуктом творчества яйцеголовых. Любуясь сказками, придуманными историями, которые оживали у стен хрустального храма, я понял, что люди в душе всегда дети, несмотря на ту власть, которую они получили над природой. Все развлекательные голограммы всегда говорили либо о любви, либо о счастье, либо о детях. Люди на площади уходили после таких представлений с улыбками, зарядом позитивной энергии, целуясь и обнимаясь.
Удивительные были люди, странные и, пожалуй, уникальные из всех, что я наблюдал за свою долгую жизнь. Они создавали музыку из тонко нарезанных пластинками камней и кристаллов, точно зная, какой голос имеет каждый из этих пластин, как он меняется в зависимости от толщины и длины. Эта была самая красивая музыка, самая мелодичная и утонченная, которая не шла ни в какое сравнение с треском и звоном систрумов, которыми оглушали меня девушки на берегу желтой и невкусной реки. А оркестры, которые состояли из стеклянных и сердоликовых флейт, в купе с нефритовыми ксилофонами, обсидиановыми барабанами, звенящими варганами из окаменелых костей и деревьев производили на меня гипнотическое впечатление, заставляя буквально подтанцовывать и почти плакать от радости, от обрушивающейся на мои ветки красоты звука.
Мне даже показалось, что эти люди стали отличаться от всех остальных, словно остальные остались дикими зверями, а эти превратились в холеных домашних животных. У них изменились выражения глаз, мимика лица, даже форма зубов. Они стали другими, будто сытость и счастье оставляет не меньший отпечаток на внешности, чем голод и страдания. Эти люди были красивыми, почти идеальными творениями суетливого мира. Иногда казалось, что они сияют изнутри ласковым светом любви и мудрости. Мне это нравилось, я даже начал немного тушеваться перед ними, чувствуя, что эти создания являются в гораздо большей степени великанами планеты, чем я.
Иногда были казусные и смешные истории. Когда в этот летающий и светящийся город случайно забредали представители других племен «это люди», то с гостями начинался самый настоящий припадок. Некоторые падали на землю и начинали вопить и кого-то звать. На некоторых нападал приступ неконтролируемого смеха, до слез, до истерики. Кто-то, напротив, испугано огрызался и пытался устроить драку с камнями, летающими плитами и даже голографическими картинками. Каждый реагировал так, как позволяла ему степень его понимания и возможность осознавать информацию вселенной из общего поля планеты.
Все они уходили, никто не пытался остаться, но каждый уходил с разными мыслями и намерениями на будущее.
Мне нравилось, что за несколько сотен лет существования этого красивого народа, никто из соседей и украшенных татуировками и пирсингами дикарей не пытался напасть или как-то захватить этот хрустальный город. Я понимал, что многие из недоразвитых людей, которые еще кололи себя иглами и бегали босиком по лесу, не верили, что ольмеки были реальностью. Практически каждому из таких случайных гостей думалось, что он попал в сон, в потусторонний мир, в сказку. Ни один не захотел принять правду о возможности жить также и быть таким же.
Но все когда-то заканчивается, и чем дольше я существую, тем мучительнее переживаю любые перемены и изменения. В один из весенних дней я уловил странное изменение привычного жужжания неба. Обычно воздух всегда наполнен, словно цельный стеклянный шар, слабым дребезжанием магнитных волн. Я их слышу, чувствую, я в них живу. Эти высокочастотные звуки стали настолько привычными, что часто я о них совершенно забываю. Но в тот день в этом писке появились новые ноты.
С самого утра, когда солнце привычно исполняло свой ритуальный танец возникновения над горизонтом, его трепетную, еле уловимую песню периодически прерывал далекий и шуршащий звук какого-то движущегося тела. Я занимал огромное место посреди великолепной каменной площади. Вокруг красовались искусные дома с прозрачными крышами, между домов извивались аккуратно уложенные мозаикой дорожки. Вдоль дорожек стояли сияющие изнутри валуны. По углам этих улиц располагались специальные площадки для летающих плит. Строения окружали меня со всех сторон, даже хрустальный храм я мог видеть только частично, так как он был построен в нескольких сотнях метров от моей площади.
Но я все равно мог видеть границу города, темно-зеленую полосу леса, окольцовывающую и укрывающую от чужих глаз этот оазис счастья, качать головой своему родственнику – великану, росшему на склоне далекого холма.
Именно из-за этого холма каждый день появлялось солнце. Оно начинало петь вместе с птицами, которые устраивали настоящий гам, стараясь перекричать друг друга, пытаясь докричаться до самого светила. Край щетинистого холма сначала становился контрастно-черным, потом начинал плавно размазываться в темно-зеленый, после он резко окрашивался почти в розово-оранжевый. Небо вокруг разливалось волнами самых невероятных цветов, начиная от фиолетового до ярко-красного, багряного, малинового. Я любил эту минуту больше всего, так как в эти мгновения казалось, что холм имеет сияющий нимб, который светится и указывает дорогу в бесконечное блаженство.
Еще секунда и, разрывая плавную линию разноцветного ореола над макушкой холма, резко появлялся оранжевый солнечный глаз. Он смотрел, думал, а потом медленно и плавно выплывал над иглами деревьев, сразу же заливая все пространство прямыми, ярко-белыми, почти жесткими лучами. Тут же вся романтика и поэтика момента испарялась, словно утренняя роса. Холм становился блекло-зеленым, с одним торчащим над всем лесом великаном, небо смывало все краски и превращалось в выстирано-белесое полотно, только город начинал искриться мириадами звезд под игривыми атаками солнечных зайчиков.
В момент, когда солнце уже выедало все насыщенные краски рассвета, я понял, что с другой стороны небо наполняется непривычно яркими цветами, темно-бордовыми, словно пролитая где-то на другой стороне небосвода кровь. Я замер, замолчали птицы, сама планета напряглась, и начала почти испуганно дрожать. Эта была не та дрожь, которую я знал и боялся, это был не гул и густой низкий рокот из глубин, нет, земля дрожала поверхностью, кожей. Рассвет в тот день шел навстречу своему двойнику. Я помню, что люди проснулись и выскочили на улицы, изумленно рассматривая небо и, пытаясь понять, где же настоящее солнце. А солнц появилось два. Одно было оранжевым и нашим, второе пришло распарено-красным и меньшим по размеру.
Внизу, в городе началась паника и переполох. Люди, какими бы они не были высокоразвитыми, все равно оставались суетливыми и визжащими животными. Начался плач, народ хаотично бегал по городу, прыгал на плитах из одного конца поселения в другой, кто-то бежал к магнитной горе и искал укрытие в ее пещерах и туннелях. Паника передалась и мне, но, только благодаря тому, что я сотнями лет закалял в себе волю сдерживать эмоции, я смог сохранить лицо и не начал скрипеть, трещать или дергаться. Я неподвижно взирал прямо на лик красномордого пришельца, не дрогнув ни веточкой, ни корнем.
Я настолько ушел в недра собственного сознания, стараясь укрыться как можно глубже от внешнего мира, что внезапно снова оказался в океане мыслей и чувств мироздания. На меня шквалом обрушились мольбы и просьбы бегающих внизу людей о спасении. Я утонул в тихих призывах о помощи застывшего в изумлении леса. Я даже ощутил почти суетливый страх и растерянность самой земли. Но сильнее всего меня заворожила тихая, медленная и безумно тоскливая, выкручивающая корни, песня, которая доносилась сверху, прямо от раскаленного до пределов нового солнца.
Она была почти шепотом, выдохом, шелестом, магнитным полем, прерывающимся, неровным трепетом. Наш красномордый пришелец оказался хрупкой и ранимой планетой. Голос новой гостьи, чьи мысли были полны сомнений, грусти и усталости, колючей занозой вошел прямо в мое сердце, которое тоже забилось в такт новой музыке, изнемогая от невыносимости бытия и абсолюта одиночества.
«Всегда были вселенская пустота и холод. Этот вкус я постоянно чувствовала в себе с самого первого момента моего появления», - шептала новая звезда. Мне показалось, что я услышал собственные мысли, свои мелодии и от такой схожести чувств мне стало жутко.
«Есть другие планеты, звезды, кометы, облака, но они все так далеки и напыщенны, а, возможно, напуганы друг другом, что никогда никто не приближается к соседу, никогда никто не оставляет свою орбиту.
С началом самого времени появилось золотое правило: живи один, держись подальше от остальных, избегай столкновений, чтобы не потревожить себя и не искалечить других. Золотое правило индивидуальности: всегда в обществе, но вечно одинок. Такова основа индивидуальности. Круги и сферы, которые до бесконечности наслаиваются друг на друга, но каждый такой мыльный пузырь имеет четкие границы, которые никогда не соприкасаются с соседними. Самый маленький круг – твое я, потом круг пошире – твоя семья, система, дальше – созвездие и так до беспредельного далека. Ужас в том, что твой самый маленький круг всегда остается пустым потому, что как только ты его разорвешь, то сразу же потеряется сама суть твоей уникальной непохожести на других таких же. Вот она самая начальная и основополагающая точка всеобщего и узаконенного одиночества любой планеты.
Да, однажды я была планетой. Я была маленькой и одинокой планетой, даже без собственного спутника, который бы мог хоть как-то развлечь меня. Я послушно выполняла правила общежития вселенной. Я была одна, в пустоте и холоде. Никогда я не сдвигалась с предначертанной мне судьбой дороги, никогда не звала к себе компанию, как бы невыносимо горько мне не было.
Но такие незыблемые стабильность и порядок, омрачаемые огромными расстояниями между соседями, убивали во мне саму жизнь, убивали медленно и планомерно с каждым новым витком по давно опротивевшей дороге без конца и начала. Я почти была уверена, что все остальные планеты и звезды вокруг страдали совершенно также, мучились от такой же пытки одиночеством и пустотой, страдали, но испуганно боялись перемен.
Наконец настал тот день, когда я почти готова была восстать против не мной выдуманной системы. Я до отчаянного крика хотела вырваться из леденящих и скользких лап одиночества. Мне нужен был друг, спутник, гость, кто-нибудь, чтобы помочь мне выбраться из вязкого состояния безвременья и однообразия. Я устала бояться и перестала следить за отведенной мне дорогой. Я даже перестала вращаться с заданной мне скоростью. Я начала бунтовать. Мое солнце испуганно забилось в конвульсиях, выбрасывая в мою сторону широкие рукава протуберанцев, обжигая меня порывами штормовых ветров и выплескивая мне в лицо облака раскаленной пыли. Эти оскорбления только раззадорили меня, и я совершенно остановилась в своем вращении и почти перестала продвигаться вперед по орбите.
От такого неповиновения моя высокомерная звезда начала буквально раздуваться от ярости, накаляясь и краснея все больше и больше, сотрясаясь и клокоча. От надвигающегося на меня истеричного солнца, я сама начала нервно краснеть, распаляться и вздрагивать. Мне стало почти страшно, что я вдруг исчезну и больше не буду частью этого огромного и пустого мира бесчисленных тел, крутящихся по кругу и сходящий с ума от бессмысленности такого существования. Испугалась, но, сразу же, успокоилась. Я уже видела порядок, я уже была частью карусели, я уже страдала от безликости и ничтожности. Пусть теперь мне больно от пламени бушующего красного монстра, пусть я скоро исчезну в пекле растревоженного светила, но я впервые поняла, что можно интересно жить, с ощущениями.
Моя взбешенная звезда расширялась и целеустремленно наваливалась своим конвульсирующим в схватках пузом на мою орбиту. Поверхность у меня на боках накалилась так сильно, что начала плавиться и растекаться вязкими реками. Я видела только ослепляющий лик взбудораженного солнца, которое, казалось, уже само сожалело, что так сильно разнервничалось, но остановить этот процесс расширяющегося роста уже не могло. Теперь я с искренним волнением считала мгновения, которые мне остались до исчезновения, успевая размышлять о том, что я буду чувствовать, когда буду пожираема звездой.
Ослепленная и совершенно заторможенная, я уже напряглась перед последним своим вздохом, прямо перед раскрывающейся пастью бушующего пламени, как вдруг меня до судорог больно и грубо толкнули в сторону, и я понеслась куда-то в глубины темноты и бесконечности.
Я летела с такой неимоверной скоростью, что даже не успела остыть. Я неслась мимо удивленных комет, я врезалась в пылевые облака и раскидывала их в стороны, даже не успевая извиниться, я почти ткнулась носом в огромную мрачную и очень старую планету, которая вовремя оттолкнула меня, затормозив мой безумный полет.
От гигантской планеты меня отнесло в сторону, и я очутилась здесь, почти рядом с такой же одинокой и страдающей сущностью, которая искренне испугалась за свое будущее. Здравствуй, дорогая подруга. Здравствуй, моя сестра по несчастью».
Я пытался расслышать, что ответила наша земля на такое странное приветствие, но ничего не услышал, кроме бессмысленной и непрекращающейся вибрации ее тела. Наша планета оказалась немой или неразговорчивой.
Тем временем, люди уже успели разбежаться и спрятаться, все мудрые и долгоживущие создания приготовились к последнему вздоху, а солнце задумчиво замерло в зените, с любопытством рассматривая незваную гостью.
Наступила пауза. Когда от чужой воли, чужого движения зависит напрямую твоя собственная жизнь, тогда любая пауза кажется безмерно мучительной и невыносимо долгой. Мне казалось, что момент застывшего небытия длился тысячи лет, хотя после я понял, что наша планета раздумывала недолго, несколько минут, перед тем как начать двигаться.
Привычный магнитный фон земли, этот постоянный писк неожиданно начал угасать, словно кто-то медленно и планомерно закрывал клапаны, из которых вырывался наружу этот звон. Земля словно снимала с себя защитную оболочку, становясь неживой материей, лишенной энергии. Как только наша планета впала в состояние комы, я сразу ощутил на себе дикую боль от неожиданно огрубевших рук солнечных лучей. Они начали колотить по нам, словно отбойные молотки, буквально проедая внутренности, прожигая ткани. Я невольно сжался, стараясь сократить расстояние между чешуйками коры настолько, чтобы максимально уменьшить размеры собственного раздавшегося вширь тела, стать непроницаемо плотным и насколько возможно усохшим.
Я понимал, что скрыться от этого вдруг начавшегося избиения светом мне некуда. Внутри меня постоянно что-то лопалось, жалилось, горело и трескалось. Я превратился почти в камень, настолько сильно я сжал свои мышцы, что от этого по поверхности коры потекли настоящие слезы. Это были капли воды, которые истекали из моего тела, просачивались наружу и уносили с собой мою жизнь.
Сколько продолжалось это истязание я не помню. Помню только, что когда у меня уже не осталось сил сопротивляться этой непрекращающейся атаке солнечного поцелуя, я отупел, впал в беспамятство и запомнил только невероятно красивую картинку в небе: весь купол небосвода сиял танцующими радугами, которые переливались яркими, насыщенными цветами, смешиваясь и расходясь снова, словно крылья огромной и самой экзотичной бабочки мира. Именно с образом этой неземной по красоте картинкой я умер.
Комментариев нет:
Отправить комментарий