Дерево жизни (The tree of life)
1
Я помню, что мое появление было достаточно трудным, медленным, сквозь каменную темноту навстречу солнцу. Но и свет оказался холодным и неприветливым. Мне не повезло: я долго спал, медленно просыпался, а когда решил жить, то опоздал и был встречен кусающимся ветром и дождями. Осень моего рождения была пасмурной и злой. И я склонил голову перед недоброй стихией и стал ждать.
Первая зима помогла мне выжить. Она была щедрая, снежная. Укрыв меня собой, она заковала мое хрупкое тело в теплую клетку из ледяной корки. Я слышал, как где-то надо мной несколько раз проходила смерть. Она дышала горячим паром, царапала когтями крышу моего укрытия. Смерть чувствовала, что я есть, но так и не смогла пробиться сквозь наст, чтобы растерзать мое такое еще слабое и нежное тело. В эту зиму я понял, что существует страх.
Потом были первая весна и незабываемое первое лето. Тогда я смутно ощутил, что жизнь великолепна и должна продолжаться вечно, всегда, нескончаемо. Я упивался теплом и наполнял свое тело всеми соками и ароматами, что были вокруг. Я восхищался музыкой тишины. Пусть я еще почти ничего не видел, но я уже точно знал, что мир огромен и непередаваемо прекрасен. Я знал, что есть солнце, есть задорный ветер, есть тяжелые рыхлые тучи, изливающиеся дождем, и есть легкие, быстрокрылые облака, парящие где-то у самого солнца. Я понял: счастье – реальность, и оно существует только для живых. Я решил сохранить себя во что бы то ни стало, чтобы остаться в этом мире и иметь возможность чувствовать, хотя бы иногда, счастье. За весну и лето я вырос довольно сильно, но все же был не настолько большим, чтобы перестать бояться.
Следующая зима не была такой снежной и показала мне, что есть боль. Однажды смерть вернулась и содрала с меня всю кожу, оставив умирать на холодном ветру. И я плакал. Я истекал слезами и кровью, которые тут же замерзали на мне растрескивающейся коркой, причиняя еще большие страдания. От этой варварской пытки я измучился и впал в забытье.
Во сне мое сознание начали истязать образы весны, с ее нежными запахами, свежим дыханием и ласковыми руками цвета солнца Я хотел жить, я жаждал снова видеть ее, весну. Я истерически мечтал о ней и о счастье. И они вернулись. За время моего сна, под обледеневшими болячками, нарос тонкий слой новой кожицы. Боль уменьшилась и спряталась в глубине моего тела комком обиды. Но я снова был готов двигаться и становиться крепче. Эта весна родилась капризной и плаксивой, и я не смог набрать всех необходимых мне сил. Я все еще был слаб и беззащитен. Весну сменило хмурое и обиженное лето. Я еле-еле выживал, ощущая недостаток энергии и тоску по солнцу. Но именно тогда я научился видеть и понял, что живу не один, у меня есть соседи. А место моего рождения похоже на колыбель. Теперь я понял, что дом мой в узкой лощине между высоких гор, что горы эти практически полностью скрыты под щетиной огромных деревьев, а по склонам передвигаются самые разные живые существа, также желающие быть счастливыми и старающиеся сохранить себя здесь во что бы то ни стало. Но потом начались дожди, нескончаемые, холодные, закрывающие собой блеклое солнце. Потоки воды съедали мое слабое тело, скручивали и раздирали, и я снова вспомнил, что такое боль, и ушел от нее в сон.
Я не помню, какой была та зима, возможно, ее не было вовсе. Но проснулся я от удивительной жары, которой еще ни разу не чувствовал. Весна прошла мимо меня в тот год, я проспал ее волшебное появление, не успел вернуться из мира грез, чтобы поприветствовать эту нежную пору возвращающегося счастья. Я сразу попал в пекло лета. Все уже успело устать от палящих лучей, от сбежавшего куда-то ветра. Вокруг была неподвижность и только одно общее желание – пить. Тогда я понял, что любой может быть и другом, и врагом, добрым и злым, созидающим и разрушающим. Я смотрел на солнце и понимал, что начинаю ненавидеть его так сильно, как когда-то мечтал о нем.
Но ничто не может длиться вечно. В одно утро, когда казалось, что нет больше сил страдать без воды, когда тело, измученное жаждой, готово было упасть на землю и разбиться на сухие кусочки, из совершенно чистого высокого неба полетел град. Он барабанил по земле до поздней ночи, а потом ушел так же внезапно, как начался. Слой замерзших капель таял, по склонам гор побежали ручейки, медленно стекая ко мне, в лощину. Пока я ждал прихода воды, в муках наблюдая, как неторопливо капельки складываются в струйки, ползут вниз, выбирая самые витиеватые дорожки, я понял, что ожидание – это второе лицо боли. Ждать также мучительно, как терзаться от ран. Но я дождался. Этот глоток воды остался в моей памяти самым ценным и самым важным, это была моя спасительная амброзия, дарующая надежду на вечную жизнь и счастье.
Я стал еще выше, хотя рос медленнее, чем прошлым летом. Теперь я начал слышать. Тишина, которая убаюкивала меня все это время, оказалась иллюзией. С каждым миллиметром роста, мое тело наполнялось не только силой, но и звуками. Пело все. Я слышал тихий шепот лесов на склонах гор, я тонул в грудных низких нотах подземных вод, я глохнул от гомона всего живого, что суетливо сновало вокруг. Я слышал, но не понимал. Зима снова забыла прийти, поэтому это был год без снов. Я смотрел, слушал, рос, и даже не мучился больше от жажды. Дождей не было, с ними что-то случилось, но я каким-то образом чувствовал в себе воду, она была теперь все время рядом, и я мог достать ее.
Я учился наблюдать и слушать. Я становился все выше, и мои возможности обозревать окружающие пространства увеличивались в геометрической прогрессии. Я теперь знал, что в моей узкой, извилистой низине среди гор есть еще несколько таких же, как и я. Пусть нас было немного, но зато некоторые были настоящими гигантами, колоссами, мастодонтами, великанами, которые сразу вызывали к себе искреннее уважение. Я тоже хотел стать таким красивым, великим хозяином лощины. Я слушал, как они тихо говорят друг с другом, но понять или осознать подслушанное не мог. С другой стороны, я не слишком переживал собственную ограниченность сознания, я полностью был занят собственным процессом роста. Мне хотелось быстрее стать взрослым и крепким, чтобы не рассматривать гордые очертания своих родственников снизу вверх, а быть с ними наравне, если не выше. Я перестал следить за сменой сезонов, летом я не страдал больше от жажды, а зимой не мучился от холода и страха. Пусть я был еще совершенно мал в сравнении со своими собратьями, но я был уже достаточно велик для пробегающих мимо суетливых животных. Я позволил себе не бояться. Жизнь все больше очаровывала меня своей точно выверенной организацией, системой, взаимосвязями. Все оказалось таким продуманным, что хотелось найти проблему, которая обязательно должна прятаться за внешним фасадом всеобщего благоденствия. Я стал подозрительным. Я днями, месяцами, а, возможно, годами, наблюдал за цикличностью жизненного круга. Весна – зима: солнце, жизнь, свадьбы и рождения, созревание, смерть - и снова весна. Задача показалась простой, даже примитивной: чтобы тебя посещало счастье, нужно просто сохранять в себе жизнь как можно дольше, жить как можно медленнее. Явный закон природы: чем больше и быстрее суетится живое существо, тем раньше оно добегает до финальной точки своего пути. Я стал как можно меньше и медленнее двигаться.
Однажды, в момент моего задумчивого созерцания окрестностей, произошло неожиданное. На меня упало наитие. Внезапно, без подготовки и основания, я начал понимать все звуки и все происходящее вокруг, и был поражен. Теперь привычный фон шумов, криков и шепота сложился в какофонию осмысленных значений. Я практически снова спрятался в забытье, как делал это раньше, скрываясь от резкой боли. Но заснуть не получилось. Мне пришлось привыкать слушать.
- Хей, скоро ветра придут…, - прогудел над горами орел.
- Фьюить, прячься, бандит летит, - защебетала серая птичка кому-то в траве.
- Шшш, как болит все, просто отваливается от тяжести, - глухо сам себе прошептал великан.
- Пить! – выдохнула бабочка, перескакивая с одной травинки на другую.
- Пить ей, посмотрите на нахалку! – заметила ей вслед ощетинившаяся шипами колючка.
- Дорогу, - где-то глубоко подо мной заурчал подземный ручей.
- Вода! Нас заливает, - запищали в норе мыши и начали быстро царапать землю лапками.
- Олень, а не козел, я больше не буду скакать по горам, словно шакал, - огрызнулся на стаю волк.
- Кто же из нас догонит оленя?- спросила его раненная и уставшая волчица.
- Какой ужас, - подумал я.
- Почему ужас, друг мой? – тут же послышался шепот откуда-то сверху.
Только теперь я увидел, что все это время жил в тени огромнейшего, пожалуй, самого большого из всех исполинов великана. Я еле доходил ему до нижних ветвей.
- Как же вы слышите, что я думаю?
- Все всегда слышат, что думают другие: ты же отпускаешь свои думы на ветер.
Меня удивила тогда эта фраза. Действительно, куда улетают мои мысли? Они же не могут испаряться в никуда. В тот день я научился контролировать и рецензировать свои думы.
Какой-то весной в лощине появились новые живые существа. Он были не суетливыми, но очень шумными. Пришли стаей, деловито обошли всех великанов, а потом начали их пытать. Эти странные и злобные животные резали тела исполинов и из ран начала сочиться кровь. Эту кровь они собирали в миски. Меня трогать не стали, но я буквально мучился от боли, потому что сгорал от бессильного гнева и ярости. Я плакал от стонов и вздохов кровоточащих моих сородичей, я хотел тогда умереть, чтобы не знать и не видеть ничего больше. Тогда я понял, что есть гнев и бессилие.
Уже к вечеру жестокие палачи собрали свои миски в круг и пустились в неистовый пляс вокруг измученных исполинов. Потом они долго собирали сухой прошлогодний мусор с земли, аккуратно укладывая его в пирамидальную кучку, а потом… Потом они достали солнце. Тьма расступилась от них, лощина осветилась ярким пляшущим огнем, который дарил тепло тогда, когда само светило ушло на заслуженный за день отдых.
- Это люди, - устало прошептал мне мой сосед.
- Это люди, - повторили за ним исполины.
- Это люди, - с угрозой и страхом вторили им из темноты ночи все жители нашей лощины.
А люди все бесновались вокруг мисок с кровью и грелись у огня. К моему удовольствию, но и не меньшему удивлению, «это люди» начали мучить себя так же, как делали это днем с исполинами. Они укладывали одного на землю, удерживая силой. Потом накаляли металлические шипы на костре, обмакивали их в собранную кровь и втыкали эти шипы друг другу в кожу. Крик поднялся страшный. Они выли, визжали, но кололи себя этими шипами до потери сознания. Когда каждый получил свою порцию мучений, «это люди» улеглись на траве и со странным выражением счастья на лицах, уснули невинным сном безобидной бабочки. Как я хотел растоптать их в ту ночь! Но я не мог, я приучил себя двигаться так медленно, так осторожно, что это расстояние в два небольших листа, я преодолевал бы не одну ночь и даже не один день. «Это люди» были слишком шустры для меня, словно шкодливые мыши, которые постоянно подгрызают мне корни.
Эта была первая ночь, когда я не спал. Я рассматривал этих удивительных животных, которые явно не понимали, в чем заключены главные законы жизни: жить медленнее, жить для счастья. За время своего короткого появления в нашей лощине они успели сделать так много странных и нелогичных вещей. «Это люди» имели какое-то свое, извращенное понимание о счастье и смысле жизни вообще. Я так и не смог отгадать для чего вся эта стая проделала долгий путь в нашу колыбель гармонии. Зачем они с таким исступлением заставляли кровоточить огромные деревья? Отчего потом с еще большим энтузиазмом они истязали свои худосочные тела, на которых теперь нарывают волдыри пунцовыми точками? На каком основании они противопоставляют себя миру, управляя светом и теплом? Каково было предназначение этих животных, зачем они?
Утром, когда в положенный час из-за гор появилась солнечная улыбка, когда птицы хором затрезвонили гимн новому дню, дикая стая «это люди» проснулась, быстро собралась в дорогу и исчезла из лощины. С их уходом умиротворенность вернулась в наш дом, растаяло чувство напряженного ожидания беды.
- Какие искусственные, - подумал я, провожая взглядом уходящих людей.
- Да, - выдохнул мой огромный сосед.
- Почему они такие?
- От слабости, - сказал мой огромный собрат.
- От слабости?
- Конечно.
- Разве они слабы?
- Очень. Они слабы и боятся этого. Им кажется, что они слабее всех, поэтому хотят власти. Им кажется, что они имеют меньше, чем все, поэтому страдают от жадности.
- Почему не объяснить им в чем счастье?
- Они еще не получили возможности понимать.
- Понимать? – повторил я.
- Да, понимать. Они пока только слышат и видят, но не понимают.
- А когда начинаешь понимать?
- Когда уяснишь для себя самые основные три правила жизни.
- А я уяснил?
- Уяснил, - выдохнул великан.
- Почему я понял, а они нет? – не унимался я, хотя чувствовал, что уже чересчур долго отвлекаю внимание своего соседа от созерцания гармонии.
Он выдержал долгую паузу, а потом сказал:
- Им некогда, они торопятся двигаться, но забывают жить.
Пришло лето, кажется, это было последнее теплое лето до времени моего переселения. В то лето я обрел семью. Сначала я почувствовал, что меня выбрала в качестве своего хранителя небольшая серая птичка. Она днями суетливо копошилась в глубине моих крепнущих ветвей, чирикала, пела мне дифирамбы, какой я красивый и молодой, какой статный и сильный. Мне это нравилось, и я решил, что буду беречь эту хрупкую птичку. За ней пришли мыши. Они поначалу сильно меня тревожили. Я помнил, что когда-то эти зубастые и суетливые звери подгрызали мне корни, не давая добраться до воды. Но теперь они изменили свою политику: расселились в расщелинах моих лап, устроив там норки, и начали вести себя уважительно и вежливо. Я понимал, что в любой момент могу скинуть с себя эту птичку, и раздавить пищащих грызунов, защемив их корнями, но мне не хотелось этого делать. С новыми, такими зависимыми от меня существами, мне уже не было одиноко. Вернее, только после их появления, я понял, что до этого был одинок и никому не нужен. Они объяснили мне, что есть одиночество. Теперь дни мои были целиком заняты охраной моей семьи. Я старательно оберегал птичку от ветров и дождей. Я усилием воли удерживал свои корни от сжатия, чтобы они не раздавили бегающих между ними мышей. Я был для них огромным домом, который они ценили и верили в его силу и защиту.
Когда у птички появились дети, я радовался так же, как радовалась она. Теперь я стал нянькой. Пока мамаша, не жалея себя, целыми днями искала еду для своих оголтелых и испуганных птенцов, я старательно удерживал последних от искушения свалиться вниз и разбить головы. Пожалуй, я никогда в жизни еще не двигался так много и так быстро.
Мыши оказались гораздо спокойнее птенцов. Они расплодились, но дети вели себя лучше и тише птиц. Мышата не пищали, как сумасшедшие, не скакали без толку, они реже оставались одни без присмотра, чаще уходили вместе с родителями. Но странность любви открылась мне тогда: я любил птичку и ее раздражающих детей гораздо больше. Я любил их именно за то, что они заставляют меня переживать и нервничать, я любил их за собственный страх потерять этих глупых и беспомощных пташек. Я любил их за беспокойство, которое они мне доставляют, отрывая меня от вялотекущих мыслей, от созерцания и покоя. А потом они все улетели. Я почти страдал, когда птичка пропела мне быстрое «пока» и исчезла вместе со своими оперившимися скандалистами.
Зимой я остался только с мышами. Они мирно сопели подо мной, а я старался не двигать корнями, чтобы не нарушать снежный покров, который их греет. Эта зима была холоднее, чем все прочие. Вообще погода становилась злее. Об этом начали говорить гиганты, которые видели уже не одну сотню, а то и тысячу зим и лет.
Комментариев нет:
Отправить комментарий