14
Когда, наконец, все вернулось на круги своя, в доме стало меньше праздников и меньше гостей. Супруга фараона проводила все дни в саду, расхаживая среди пальм, словно раненная тигрица, ругала свиту и не подпускала к себе фараона. Она не выходила в наш двор, не каталась в лодочке, не позировала испуганному скульптору. Она приказала перебить всех зверей, казнила всех носильщиков матери фараона, практически сняла кожу со всех нянек, которых секли плетьми до самой ночи, и только тогда она немного остыла и залилась слезами.
Ее страшились все, даже мне было жутковато смотреть в черные, разъяренные глаза этой женщины. Со временем она успокоилась, начала выходить к нам, чтобы полежать на воде и поиграть с оставшимися в живых детьми. А однажды она даже устроила пышный обед на берегу озера, с музыкой, танцами, акробатами и пригласила мать фараона.
Женщина в золотом кресле сильно изменилась за это время. Она осунулась, постарела, потеряла гордую осанку властительницы и смотрела на жену фараона глазами испуганного щенка. Но супруга фараона была сама любезность, она мягко и ласково говорила с матерью мужа, но во дворе росло напряженное ожидание беды. Мать фараона смиренно терпела наигранную любезность, благодарила за приглашение и ела все, чем угощала ее красавица.
Конечно, не успело уйти солнце, как дом снова наполнился горьким плачем и криками. Мать фараона умерла, и все знали, что она была отравлена. Это знали и мы, молчаливые созерцатели суетливой жизни людей. Снова начался долгий и нудный траур, снова потянулась процессия повозок и пеших людей за стены города, в этой церемонии были все, кроме самой красавицы. Она одна осталась во дворце со свитой, и никакие уговоры фараона не заставили ее показаться среди скорбящих.
Теперь дом превратился в два враждующих лагеря. Фараон переселился на другую сторону дворца, а красавица осталась жить с нами. Детей, напуганные няньки, таскали то сюда, то туда. Я не знал, что одна смерть может привести к таким губительным и разрушительным последствиям. Я никогда не видел ничего подобного у других животных. Если бы каждая птица, которая теряет своего птенца, так страдала, то птиц бы в скором времени не осталось. Если бы львица, из-за потерянного в саванне котенка, загрызала свой прайд, то львов бы не было. Но люди были, они страдали, мстили и при этом множились и не вымирали.
Фараон демонстративно устраивал пиры и многочисленные собственные свадьбы с самыми разными женщинами гарема. Каждые несколько месяцев кого-то из женщин, с пышными проводами, отправляли в храм Солнца для рождения очередного ребенка, но только одной из них удалось вернуться с сыном на руках. Весь город веселился и славил новую царицу и долгожданного наследника, а во дворце красавицы стучали ненавистные мне колотушки и пелись заунывные песни- проклятия в адрес изменника-фараона.
Дети росли, они все реже появлялись в доме своей красавицы-матери, кажется, что ее боялись и сторонились все вокруг. Когда она выезжала из дворца, улицы пустели, люди прятались, и никто уже не осыпал ее путь цветами и зернами.
Мне становилось нестерпимо тесно и душно в этом отполированном мраморном дворе, рядом с необъяснимо экспрессивными людьми, в мире постоянного крика, визга и плача. Я считал, что уже видел все возможные трагедии и скандалы, преступления и романтические сказки, но это было незрелой глупостью с моей стороны.
Жизнь во дворце все более накалялась. Женщина, которая грациозно, словно тигрица носила себя, вынашивая детей, жестоко отомстила за смерть одного из них, совершенно потеряла рассудок и достоинство. Мне, медленно живущему гиганту, трудно понять, кто из людей больше достоин жалости и сострадания, но видеть новые порядки в доме было тягостно и временами противно до содрогания. Покорная свита супруги фараона ежедневно подвергалась изощренным издевательствам со стороны хозяйки. Вечерами в доме творились оргии и безобразия. Однажды произошла драка между самим фараоном и его сошедшей с ума супругой.
Две женщины таскали друг друга за волосы, бросали вазы и тарелки, размахивали ножами и бранились так, как не ругается ни один самый голодный попугай. Мы с кедром грустно качали головами. Я все чаще монотонно рассказывал ему о далекой стране, затерянной среди величественных гор, о великих переменах, которые успел пережить, о своих надеждах на будущее. Я стал говорлив, пытаясь отвлечься от безобразных ссор в царском доме.
Однажды мы с кедром смогли провести целый день, практически не замечая людей. За стеной дворца, недалеко от реки я наблюдал удивительное событие, которое с удовольствием комментировал для своего низкорослого соседа. К реке вышел молодой лев, который умирал от жары и жажды. Когда хищник вошел в воду и плюхнулся в нее своим песочным бархатным пузом, перед ним неожиданно щелкнули зубы огромного крокодила. Лев вскочил, подпрыгнув на добрый куст вверх, встал в боевую стойку, расставив в стороны все четыре лапы и пригибая голову к земле, замер. Крокодил медленно выполз на берег, остановился, а потом сделал несколько шагов в сторону неподвижной кошки, надеясь схватить добычу раньше, чем она успеет опомниться. Лев, словно сжатая пружина, взлетел к небу, выпустил когти и приземлился прямо на спину глупой рептилии. Крокодил от растерянности бил хвостом из стороны в сторону, поднимая пыль, мотая головой, а лев крепко держался на спине жертвы и изо всех сил пытался прогрызть панцирь на шее крокодила. Эта борьба длилась несколько минут, пока речная ящерица не догадалась спасаться бегством. Крокодил скрылся в воде, а лев остался на берегу с довольной мордой. Он еще некоторое время побродил вдоль берега, храбро вернулся к воде, напился, а потом нарочито медленно отправился в сторону полей, засеянных кукурузой. Мы с кедром сошлись на том, что нам повезло больше, чем многим на этой планете, что мы счастливые и особенные живые существа, стоящие на гораздо более высокой ступени развития, чем все копошащиеся внизу существа.
Вот и настал день перемен. Но перемены могут рождаться не только ураганами, затмениями и содроганиями земли, нет. Перемены могут создаваться людьми. Однажды люди устали от постоянных скандалов, пиров, драк и казней, происходивших во дворцах. Люди измучились постоянными страхами за свою жизнь и за своих близких, они потеряли надежду на спокойное существование, поэтому однажды вечером, они ворвались во дворцы обоих царствующих особ. Люди пришли с луками, мечами, ножами, плетьми и камнями. Они крушили, убивали и ломали. Слуги красавицы были жестоко зарезаны или утоплены в кристальной воде озера, многие были задушены или забиты камнями. Двор стал настоящим праздничным столом для слетевшихся со всех сторон стервятников и сов. Сама красавица сначала пряталась внутри моего ствола, а когда ее нашли, храбро отбивалась от озверевших мужчин, но ее связали и грубо поволокли по земле в соседний дворец, где возле фонтана валялся уже избитый фараон. Всех многочисленных детей, жен и слуг фараона заперли в клетки, где когда-то страдали плененные животные.
Казнили пленников следующим утром, прямо на мосту, откуда супружеская чета разбрасывала звенящие монетки на головы зевакам. Фараону, (а теперь это была донага раздетая не очень красивая женщина), выжгли глаза, отрезали грудь, а потом сбросили вниз на дорогу, где толпа разъяренных людей буквально затоптала изувеченное тело. Новую жену фараона, принесшую ему сына, остригли, заставили молить о пощаде и отправили в храм к жрецам настоящей веры. Сына этой женщины, который был совсем маленьким и плачущим мальчиком, громко провозгласили новым правителем. Главный жрец, осыпанный камнями и золотом, который мастерски управлял поведением оскалившейся толпы, грозно шумевшей под мостом, словно дрессированными зверями, назначил себя опекуном юного властителя. Он объявил об этом громко и властно, поднял вверх украшенный огненным перстнем указательный палец, и народ под мостом неистово возликовал. Ребенок в ужасе плакал. Он цеплялся за платье матери, которую уже волокли за руки солдаты в сторону крытой повозки. Их разняли, мать увезли из города, а ребенка вверили жрицам, обвитым змеями и окованным золотыми цепями. Ребенка мне было жаль, он напомнил мне щенков гордой собаки, которые попали в этот мир беспомощными и не имели шансов выжить и стать счастливыми, потеряв мать.
Красавицу царицу прилюдно высекли, остригли волосы, но отпустили. Люди в глубине души сочувствовали ее жестоким выходкам, оправдывая поведение женщины горечью потери любимой дочери. Ее отпустили, но пока она шла к городским воротам, люди бросали в нее камни, остатки еды, гнилые фрукты. Печальное зрелище. Жрец, горящий на солнце всеми цветами камней, внимательно провожал взглядом свою ссутулившуюся дочь. Он сделал все возможное, чтобы спасти ей жизнь, пусть даже путем унижения, но она осталась жива, добрела до ворот города, села в ожидавшую ее колесницу и исчезла в пыли широкой дороги. Я чувствовал, что с этой женщиной все будет в порядке, она всегда будет иметь достаток и власть, она рождена была для праздности и безделья. Права была мать фараона, когда просила своего ребенка быть предельно осторожным с семьей своей красивой и капризной супруги. Вот он, день откровения, мать и фараон мертвы, а красавица супруга и ее хитрый отец снова на вершине человеческой лестницы.
Но перемены продолжались. После расправы над фараоном, после изгнания царицы, в городе начался настоящий погром. Несколько дней и ночей на улицах цветущего рукотворного рая бесчинствовали хмельные и очень сердитые люди. Они пытались унести все, что могли поднять и уложить на телеги. Они старались сломать все, что могли сломать, они стремились сжечь все, что могло гореть. Пальмовые аллеи были срублены. Озеро было завалено камнями и мусором. Стены домов, храмов и алтарей были исковерканы надписями, вымазаны пометом скота. Восставшее человеческое племя хотело сделать все возможное, чтобы этот город никогда уже не смог вернуть себе былого величия. Руководил погромами новый опекун малолетнего фараона, верховный жрец храмов настоящей веры, отец супруги казненного фараона, бывший верховный жрец храма Солнца, того самого храма, который теперь буквально разбирался на кирпичики. Он контролировал все, что делали, опьяненные хмелем и злостью люди.
Но все когда-то заканчивается. Так наступил период тишины и покоя. Несколько выживших деревьев, несколько хитрых крыс и ловких кошек остались в этом опустевшем мире мертвого города. Наступили благодать и одиночество. В те дни ко мне вернулось призрачное, робкое ощущение счастья. Да, я был счастлив, спокоен, свободен и горд: я выстоял. Я начал расти, но уже не вверх, а в ширину, занимая корнями все большее пространство, вспучивая мраморные плиты, ломая надоевшую стену. Я чувствовал себя настоящим мастодонтом, способным преодолеть любые препятствия, противостоять любым напастям, вынести любые испытания. Я рос и множился корнями. А кедр, к сожалению, начал дряхлеть, усыхать, слабеть. Однажды он совсем затих и замер. Я ласково попрощался со своим ушедшим в сон другом и начал корнями занимать его часть земли.
Кедр оказался настоящим и преданным другом до самого последнего своего восхода. Сначала он скрашивал мое одиночество, а потом стал моим сладковатым и питательным десертом. Я всасывал его соки и ткани, переваривал и рос еще активнее прежнего.
Комментариев нет:
Отправить комментарий