12
Едва показалось солнце, город проснулся. На улицах появились котлы, в которых пузырил и пенился кисло-сладкий напиток. Из дворца выдвинулась пышная процессия, сопровождающая массивную золотую колесницу с белыми лошадьми. Лошади были украшены расписными попонами, перьями, лентами, на ногах у каждой сверкал тяжелый золотой браслет. Люди, идущие впереди и сзади замечательной колесницы, были одеты в белые ткани, а в руках несли белые лотосы или золотые тарелки с фруктами. Шествие проследовало вдоль пальмовой аллеи за ворота дворца и вдоль пестрых зевак, стоявших по обеим сторонам широкой дороги, медленно направилось к жертвенным алтарям. Там тоже стояли в белом мужчины и женщины. Когда процессия остановилась, женщины вскинули систрумы и забренчали, а мужчины хором затянули длинную немузыкальную песню. На алтарях задвигались жрицы, собирая принесенные дары, уложили их на возвышениях под лучами золотых солнечных дисков, склонили колени и усердно забормотали речь, обращенную к богам.
Из колесницы вынесли уже знакомое мне золотое кресло с женщиной, сидящей прямо, в таком белоснежном одеянии, что вершины гор зимой показались бы серыми рядом с нею. Мужчины внесли носилки в здание, поддерживаемое исполинскими колоннами. За носилками последовали только жрицы и женщины с систрумами. В это время из дворца выехала новая процессия. Теперь черные кони везли черную, инкрустированную золотом и камнями колесницу, за ней следовали мужчины и женщины в черных и красных одеждах, несущие огромные изображения солнца, тарелки с круглыми желтыми лепешками, букеты цветов подсолнуха и снопы желтых колосьев. Они проследовали той же дорогой, остановившись у алтарей, вынесли на носилках беременную красавицу и скрылись доме с колоннами. На улице люди вскинули руки к небу, радостно прокричали что-то солнцу и разошлись.
А над городом сгущалось кисло-сладкое облако кипящего в котлах напитка. К обеду, в раскаленный солнцем воздух стал таким насыщенным и густым, что один вдох уже опьянял и дурманил голову.
К вечеру обе процессии вернулись во дворец. В небо над моей головой в небо взлетели шипящие факелы, они разрывались в небе и падали вниз огненными цветами. На улицах и площадях зашумели люди, заиграла музыка, забили барабаны. Люди пили сваренный пенистый напиток, пели и танцевали до самого утра. Но чем больше они пили, тем хуже слушались их ноги, чем дольше они веселились, тем агрессивнее и угрюмей становились их лица. Мне не понравился этот праздник. За внешней радостью я чувствовал в людях раздражение и злобу. Нет, они не знают счастья, они пытаются его изображать, но изображают неуклюже, нескладно. У них нет понимания, что радость – это не действие, а покой.
После праздника прошло несколько дней, дней опустошенных и грустных. Я не знаю, как люди узнают, что и когда они должны делать, но снова в один из зенитов вокруг моста с арками собралась огромная стая людей с цветами и зернами. Они собрались и замерли. В самый полдень из дворца вышли трое и позади них многочисленная свита. На огромной внутренней площади второй части дворца, что была через дорогу от моего дворика, по кругу были уставлены резные статуи богов. Между ними красовались пальмы и стриженые акации. В центре журчал фонтан в виде двух грациозно изогнутых девушек, с корзиной фруктов на плече у одной и с солнечным диском на ладонях другой. Процессия пересекла площадь, и взошла на мост, который соединял оба наших дворца.
Фараон держал в руках закутанного в кисейные материи ребенка. Его супруга, счастливая, шествовала рядом. Следом несли золотое кресло с матерью. Я понял, что женщина в кресле никогда не пользовалась своими ногами, она всегда сидела. Когда люди, стоявшие на дороге под мостом, увидели появившихся важных людей, то в небо взлетели цветы, зерна, радостные крики. Фараон высоко поднял ребенка, а мужчины и женщины из свиты принялись бросать вниз звенящие монеты. Собравшиеся внизу азартно хватали падающие на них блестящие кружочки, хохоча и радуясь. Эта игра продолжалась недолго. Фараон и его супруга первыми покинули мост, за ними унесли женщину в кресле, а затем удалилась свита. Люди еще некоторое время играли в поиск монеток, разлетевшихся по всей дороге, а потом разошлись. На опустевшей площади остались только увядающие цветами и россыпи разных семян и зерен.
А в доме начался пир. Съезжались гости, один другого красочней и важнее. До самой темноты по широкой дороге проезжали пышные коляски. Каждый уголок пышного жилища фараона и сад были освещены факелами, отгоняя ночь, пугая звезды.
Поздно ночью из дома выскочила женщина, за ней вышел грузный мужчина. Сначала обоим было весело, они плескались в воде и смеялись, но потом мужчина странно засопел, а женщина вдруг перестала смеяться и как-то внезапно начала всхлипывать. Мужчина посопел и, молча, ушел. Женщина продолжала сидеть в воде, словно в прострации, а потом быстро и весело выскочила из воды и убежала в дом.
Люди оказались странными: противоречивыми и взбалмошными. Скорость и перемены настроений у них подобны мигу пролетающей звезды. Уловить причины этих резких изменений для меня, медленно живущего, было невозможно. Пока я раздумывал над одним человеческим действием, стараясь вникнуть в смысл его и цель, оно сменялось другим противоположным по смыслу, путая все логические цепочки моих умозаключений. Дом гудел до утра, но я уже тонул в густом желе снов, где плавали картинки потерянного рая в горах, а в глубине робко дрожали тихий гомон и музыка пирующих во дворце.
- Мама, я с огромным вниманием отношусь ко всем твоим советам, - сказал фараон, следуя сбоку от золотого кресла, которое тащили на плечах к озеру уже знакомые мне силачи-мужчины. Был яркий день.
- Поставьте и идите, надоели, - сказала женщина в кресле. Ее трон установили возле воды, за креслом выстроились люди с опахалами, но женщина была раздражена:
- Идите все, прочь! – и вся многочисленная свита скрылась внутри дворца, - никуда нельзя скрыться от любопытных ушей!
- Подойди ко мне, девочка моя, - сказала мать мягко, ласково, когда вся свита исчезла внутри дома. Брови фараона вздрогнули, лицо стало беспомощным, детским, он подошел к сидящей женщине и опустился перед ней на колени. Мать с глубокой нежностью провела рукой по щеке своего ребенка, внимательно вглядываясь в глаза дочери, а потом тихо, почти шепотом, проговорила:
- Я не хочу, чтобы из-за амбиций твоей любимой, нам с тобой снесли головы….
Фараон опустил глаза.
- Не нужно прятаться, это не поможет, дорогая моя, - сказала ей мать, поднимая рукой подбородок своего детеныша вверх, - если ты не начнешь действовать, то все развалится и наступит хаос.
- Как действовать, мама?
Но мама продолжала свою мысль: - Хаос уже наступает: уже рисуют карикатуры, на которых вас катают обезьяны, вместо лошадей. В памфлетах тебя высмеивают, как уродца – гермафродита… На дорогах появились бандиты, налоговые сборщики доводят людей хамством и воровством до возмущения, уже соседние царства выражают недовольство ситуацией на наших землях…
Фараон поднял глаза на мать:
- Что ты имеешь в виду? Ты уже говорила все это, почему ты повторяешь и повторяешь…
Мать вздохнула:
- Вместо того, чтобы заниматься делами страны, ты валяешься на подушках со своей любезной! Да, я говорила! Но я приехала, хочу напомнить, две недели назад. За это время я приняла роды, приветствовала делегации послов и наградила твоих ставленников. А что сделала ты? Чем заняты твои дни? Я видела тебя только вечерами, когда вы, наконец, являетесь в колонный зал, чтобы веселиться и праздновать. Я вообще не понимаю, как женщина, которая только-только стала матерью, так мало времени проводит с ребенком, но так много ночей отдает пирам и увеселеньям? У нее в голове нет ни одной серьезной мысли! Она с детства такая: только она, только ей, только вокруг нее.
- Почему ты так ее ненавидишь, мама?
- Потому что я не уверена, что она любит тебя, понимаешь?
- Да сколько же ей доказывать свою любовь?
- Что значит сколько?
- Вы со дня той клоунской свадьбы мучаете нас насмешками.
- А почему мне не мучить? Разве это ты была виновата в том, что вас поймали в саду тогда?
- Никто не был виноват…
- Ты так считаешь? – ехидно переспросила мама: - нет, моя девочка, уже после безобразного разбирательства, после твоей отправки из Фив, я узнала, что именно ее папаша, этот жабообразный визирь, подстроил весь этот скандал. Возможно, и супруга твоя была хорошо выдрессированной куклой! Я склонна считать, что ее отец подговорил жрецов выловить вас и притащить на глаза фараону. А что, скажи, нам оставалось делать? Ты даже не знаешь, как переживал твой папа…
- Я не заметила его переживаний, - хмуро сказал фараон и отвернулся от матери.
- Зря ты так, - мягко продолжила мать, - он переживал. Но, когда ты несешь на себе бремя власти, ты не можешь поддаваться эмоциям, как любой смертный. Если твоего ребенка обвиняют в рукоблудстве и одержимости пороками Сета, то ты не можешь закрыть глаза на это. Вся страна восстала бы тогда. Не суди строго отца, он уже наказан: даже солнце пошло вспять, устав от его жестокости.
- Вот именно…
- Но я не об этом тебе говорю, солнце мое славное, доброе, - мать снова повернула лицо дочери к себе, - я прошу тебя быть осторожнее, понимаешь? Я не верю этой вертихвостке. Она может оказаться частью плана собственного отца, стремящегося добраться до власти. Тебя с ней обвенчали, пусть унизительно, пусть жестоко, но вас поженили. Я объявила тебя фараоном, хотя все знают, что ты не мужчина, но все пока молчат, а визирь Эйе теперь законно считается отцом царствующей супруги фараона… Он у тебя теперь главный министр и главный советчик…
- Никакой он не советчик, мама!
- Да? Ты думаешь, что твоя глупая самодовольная супруга делает по своему разумению? Это ей пришло в голову разругаться со всеми жрецами?
- Я сам так хочу, - фараон сделал паузу, а потом по-детски радостно и быстро добавил, - да и ты требуешь устроить над ними показательный процесс!
Мама только грустно покачала головой, огорченная неразумностью собственного дитя.
Фараон надул губы и обиженно сказал:
- Да, я сам решил, что не прощу им своей обиды, и я не успокоюсь, пока вовсе не искореню это лживое племя.
- Сам ли? Ты понимаешь, что отнять полностью власть у храмовых служителей, которые веками контролировали мысли всего населения, по меньшей мере, рискованно? Нельзя припирать людей к стенке, они начнут огрызаться, понимаешь?
- Но я обижен на них…
- Глупости! Это не ты обижен, а ее папаша! Обижен на них, потому как ему было отказано стать жрецом, одним их них, из-за недостаточной чистоты крови и помыслов. Но он нашел способ добраться до вершин, даже не будучи королевских корней! Он - ядовитая змея, и дочь его такая же!
- Мама! Я не могу больше терпеть это! Я тебя люблю, я ее люблю, за что вы мучаете меня?
- Ты ее любишь, о, несчастная моя девочка с удивительным пороком. Я вижу такую твою привязанность к женщинам, как результат твоей глубокой любви ко мне. Но я не верю этой женщине и не хочу, чтобы ты слепо вверяла ей свою жизнь и будущее. Эта семья вьется вокруг тебя только из желания быть наверху.
- Так чего ты хочешь? - уже раздраженно и растерянно воскликнул фараон, - То ты требуешь действий, то ты советуешь быть терпимее, я не успеваю!
- Тебе нужно научиться быстро реагировать на изменения в политике, солнце мое ясное, - терпеливо и мягко проговорила мать, - да, казнить пару жрецов следовало бы…, но это было вчера. Сегодня ситуация уже изменилась, пока ты пировал. Теперь тебе нужно суметь договориться с Марке…
- С этим нахальным…
- Не ругайся, услышат, - остановила его мать.
- Ну и что? Мне бояться Марке? Его-то я и принесу в жертву Атену.
- Перестань кривляться, - рассердилась женщина в кресле, - какую жертву? Что ты несешь? Тебе придется понимать, кто имеет влияние в стране и в соседних царствах, тебе нужно будет научиться ладить и дружить с такими людьми, заручаясь их поддержкой, тебе следует научиться выжидать правильный момент, чтобы избавляться от соперников, и все это нужно понять как можно скорее.
- Я не пойду на договор с ним!
- Тогда ты проиграешь, а этим ты навлечешь беду не только на себя и свою супругу, но и на меня и на нашу малютку.
Эти слова заставили фараона задуматься. Мать продолжила:
- На данный момент было бы идеально сделать вид, что хочешь начать переговоры со жрецами из храмов Изиды и Атона. В переговорах может участвовать и хитрый прохвост – Эйе. Ему тоже следует понимать, что в случае восстания, голову снесут не только его недалекой дочери, но и ему, как верховному жрецу нового храма.
- А зачем так сложно, мама?
- Затем, что тебе очень нужно потянуть время.
- А то что?
- Судя по намекам, услышанным мною у вас в доме от послов, гостей и твоих знатных нахлебников, в Фивах и других больших городах стало очень неспокойно. Кажется, что еще день – два и к воротам твоего дома придут армии озлобленных людей, подстрекаемых Марке и его жрецами.
- Ну, как придут, так и разойдутся…
- Не нужно так легкомысленно относиться к мощи толпы. Никакая армия не справится с народным восстанием, особенно, если оно началось на почве религии. Тебе нужно завтра же отправить Эйе с письмом к Марке и начать переговоры. Пусть они торгуются, кто в каких храмах будет служить, кто будет собирать налоги и подати, а ты дашь в займы деньги, которые у тебя просит Тушратта, царь Митании, и за это потребуешь военной поддержки.
- Ты хочешь, чтобы к нам на землю пришла война? – с ужасом спросил фараон.
- У меня сил иногда нет от твоей глупости, - уже не сдерживаясь и не стараясь быть вкрадчивой, отчеканила мать, - я же объясняю тебе, что именно ради предотвращения войны и восстания, важно показать всем, а особенно Марке и его прихвостням, что у тебя есть не только новая профессиональная армия, но и поддержка соседей! Чем ты слушаешь, скажи, пожалуйста?
Фараон втянул голову в плечи и молча потупил глаза.
- Марке не имеет никаких связей за границей страны. Но это пока. Тебе нужно успеть заручиться поддержкой соседей, всем разослать подарки и приглашение на крестины дочери, отвлечь внимание жрецов переговорами о совместном управлении храмами, а уже потом нанести удар и покончить с самыми непокорными священниками.
- Как ты все запутано придумала…
- О чем ты опять думаешь? Ты будешь хоть сколько-нибудь серьезно относиться к происходящему? Ты запомнила, что я тебе говорю?
- Запомнила.
- Повтори! – приказала строго мать.
Только фараон открыл рот, как во двор вышел пожилой мужчина, закутанный в простой бежевый плащ, он, согнувшись почти до земли, приблизился к золотому креслу и обратился к матери, а не к фараону:
- Царствующая, солнцеподобная мать нашего фараона, позвольте сообщить о прибытии посла от царя Вавилонского…, - тут он совсем упал на землю и застыл.
Мать посмотрела на своего ребенка, который уже встал с колен, и жестом разрешила обоим уйти.
Двор заполнился обычной свитой, заиграла тихая музыка, появились напитки, фрукты, вкусно пахнущие изделия из злаков и тянущиеся сладости.
Гордо выплыла из дворца красавица-супруга со своей свитой. Старая и молодая женщины нарочито любезно заулыбались друг другу.
- А где же наша новорожденная принцесса? – неумело сюсюкая, сказала мать фараона.
- Спит, моя госпожа, - ответила супруга фараона и чуть поклонилась.
- Как я счастлива, что она родилась здоровой…
- У вас были сомнения? – вскинула надменно брови молодая мама.
- Жаль, что не сын…, - задумчиво продолжала свою мысль сидящая в кресле женщина.
- Не все сразу…
- А что с послом? – женщина в золотом кресле не хотела держать паузу, ей было неуютно в одной компании с этой высокомерной красавицей.
- Жалуется.
- Неужели? – слишком возбужденно воскликнула мать фараона.
Красавица томно вздохнула, улеглась на заваленную подушками ладью, и, раскачиваясь на тихой воде озера, лениво ответила:
- Купцов, якобы, ограбили…
- И? – пожилая женщина явно начала раздражаться.
- И… Просят, чтобы деньги вернули, грозятся прекратить с нами всякие сношения, - супруга фараона демонстративно зевнула.
- Прекратить? И что, он даст денег?
- Да, не знаю я, какая мне разница? – теперь уже обе женщины не скрывали неприязни друг к другу.
- Конечно, зачем интересоваться положением в стране, когда можно спать целыми днями и развлекаться ночами!
- Вот именно, - ехидно ответила супруга фараона, - интересоваться политикой удел тех женщин, у которых время других интересов вышло.
- Жалко, что время глупости и лени всегда стоит на месте!
- От лени еще никто не умирал, а от глупости только сохраняются дольше, чего о политиках не скажешь…, - красавица уничижительно оглядела сидящую в кресле женщину с ног до головы.
Мать фараона сделала нетерпеливый знак рукой, и вся ее свита зашевелилась, засуетилась и быстро унесла кресло внутрь дома.
- Учит она меня, - сказала вслух красавица, - ведьма безногая.
Во дворе воцарилось напряженное, грозное молчание.
- Ты почему налила вино ей, а мне не предложила? – вдруг зло спросила красавица.
Одна из сидящих на берегу девушек вздрогнула, упала на колени и залепетала:
- Не гневайся на меня, царица солнечная, божественная и великолепная! Вдовствующая мать фараона обратилась ко мне, я и подала ей бокал.
- К тебе на улице попрошайка обратится, ты тоже служить кинешься?
Женщина только уткнула лицо в пол.
- Высечь эту дрянь, - снова лениво и равнодушно проговорила супруга фараона, - и прочь ее, не хочу видеть больше.
Двое мужчин отделились от стен, подошли к павшей ниц служанке, подхватили ее под руки, разорвали легкую материю, обнажив все прелести молодой девушки. Потом один из полуголых мужчин вытащил из-за пояса кожаный кнут и начал стегать им несчастную служанку. Она визжала, кричала, извивалась, после каждого удара ее тело истекало такими же по цвету соками, как моя кровь, выступающая из трещин в коре. Царственная красавица равнодушно созерцала экзекуцию, иногда зевая и лениво поглаживая уложенные локонами на лбу волосы, но пощадить кричащую от боли служанку не захотела. Когда исполосованное тело унесли, красавица неожиданно зашипела на всех оставшихся во дворе:
- Еще хоть кто-то посмеет перепутать, кто для вас царь и бог, отправлю на каменоломни, - потом закрыла глаза и щелкнула пальцами. Встали музыканты, и по двору разлилась грустная, слезливая мелодия, рождающаяся в изогнутом дугой инструменте с натянутыми струнами.
Меня привлек шум за стеной дворца. На улице собиралась толпа, люди указывали пальцами в сторону ворот города, чего-то ждали. Я не мог рассмотреть, что именно приближалось к стенам города, мне мешали рваные веера пальм и стены дворца. Люди на широкой дороге города вытягивали шеи, сажали себе на плечи детей, перекрикивались и передавали новости о событиях у ворот.
Наконец и мне удалось узреть диковинное шествие. По большой дороге, поднимая пыль и вызывая всеобщий восторг, шли два огромных слона. За ними вели буйволов, которые тащили плетеную клетку с бурым медведем. Медведь вызвал во мне такие ностальгические воспоминания, что я даже заскрипел. За медведем несколько полуголых людей тянули за веревки упиравшегося молодого жирафа. За ним волокли несколько оленей, страусов и детеныша носорога. Свободолюбивых и понимающих животных палками загнали в дом напротив. Там во дворе, среди апельсиновых деревьев, были уже подготовлены загоны и металлические камеры.
Жираф совершенно потерял контроль над своими эмоциями, он раскачивал шеей, пытаясь освободиться от опутавших его веревок, отбивался от наседавших со всех сторон людей, содрогался от бьющих по ногам палок. Он еще боролся, а медведь был уже вялым и потерявшим надежду на счастье. Он забился в угол тюрьмы, грузно распластавшись на полу.
- Умрет скоро, - сказал я.
- Кто? – удивился кедр.
- Медведь.
- Какой медведь? – удивился мой сосед. Бедный кедр мог видеть только соседний двор, где щетинились пальмы и росли маслины и виноград, и уставленную лодками реку.
Пришлось мне провести остаток дня, в рассказах о новых страдальцах этого города. Кедр слушал, качал верхушкой, печально кряхтел.
Царственная красавица, наконец, занялась серьезной работой: она позировала. Испуганный художник ползал перед ней на коленях, шептал и причмокивал. Он с восторженной преданностью заглядывал в глаза высокомерной женщины, удовлетворенно кивал головой, быстрыми движениями рисовал на куске выкрашенной белилами доски.
За день я устал от наблюдений и долгой беседы с соседом, поэтому, как только солнце перестало сиять, а разрешило без боли вглядываться в свой совершенный оранжево-красный лик, я закрылся от всех внешних звуков и уснул.
Комментариев нет:
Отправить комментарий