17.
Ольмеки, таканти, уоннари - я не помню, кто и когда называл этих людей такими странными буквосочетаниями. Время имеет удивительную особенность, оно имеет характер воды. Его течение изменяется в зависимости от внешних факторов: то оно бурлит и стремительно несется вперед, то стоит на месте и меняет плотность. Оно расширяется и исчезает, словно паровое облако, не оставляя следов. Чем дольше я плаваю в этом капризном океане времени, тем сложнее мне вспоминать момент времени произошедшего события. Время стало погрешностью, которой я вполне могу пренебречь, уделяя большее внимание истории моих наблюдений.
Однажды случился скандал. Мальчик-волчонок очень резко ответил одному из учителей. Мужчина, устав терпеть неповиновение и наглость воспитанника, пришел в ярость и потерял контроль над своими поступками. Он не стал звать другого воспитателя, который в этот день имел право снимать тюрбан и наказывать. Учитель сам накинулся на ребенка с кулаками. Но мальчик был уже в возрасте молодого олененка, когда уже есть прыть, есть пушистые рожки на голове, есть необоснованная уверенность в своих силах и удали. Учитель ударил мальчика, тот ответил. Мужчина в гневе схватил палку и нанес ребенку удар по голове. Череп мальчика треснул со странным глухим звуком разбитого перезревшего арбуза, по лицу ребенка потекла кровь. Дети, наблюдавшие эту мгновенную стычку, громко закричали и заплакали. Во двор стали выбегать другие ученики и воспитатели. Мальчик-волчонок запустил камнем в своего воспитателя и исчез в лесу, оставляя за собой алые капли крови.
Во дворе началась суета. Воспитатели пытались добиться от детей ясного рассказа о происшествии. Сам мужчина тут же скрылся в своем домике и запер дверь. В дверь стучали, но он не отзывался. Кто-то из учителей ушел в лес, чтобы разыскать ребенка. Уроки были остановлены, детей быстро собрали в стаю и увели по домам. Весь вечер и всю ночь по двору ходили взрослые мужчины, потом к ним присоединились женщины, все громко обсуждали случившееся, выкрикивали имя ребенка, стучали в дверь притихшего учителя. На рассвете во дворе собрались почти все взрослые жители, которые уважительно расступились перед главным жрецом. Высокий, очень высокий и яйцеголовый жрец, с огромным тюрбаном, самыми замысловатыми наколками и тяжелыми мудреными украшениями медленно вступил на усыпанную песком площадку перед домиками. Он появился, люди притихли, воздух стал плотнее. Жрец подошел к двери домика, за которой скрывался учитель, тихо и только один раз ударил огромным кольцом. Жрец постоял несколько вздохов перед дверью, опустив голову и закрыв глаза, а потом повернулся и негромко сказал:
- Ломать!
Вышли двое высоких мужчин, всем весом навалились на деревянную дверь. Треск, скрип и тяжелая дверь из массивных бревен громко шлепнулась на пол. Жрец величественно шагнул внутрь полутемного помещения, знаком приказав всем остальным ждать снаружи.
Люди на улице замерли в ожидании чего-то страшного, но страшного не произошло. После нескольких минут напряженной неизвестности, из беззубого рта дома появились жрец и ссутулившийся, обмякший преподаватель. Женщины зашептались, мужчины невольным движением выдали свое возмущение, но жрец, молча, жестом приказал всем молчать и не двигаться.
Главный и уважаемый яйцеголовый важно подошел ко мне, встал прямо у разлома в стволе, повернулся к людям и заговорил тихим, гипнотизирующим голосом. Он словно выпевал каждое слово, впитываемое каждым с жадностью и восхищением. Так делают некоторые змеи, завораживая жертвы мягким шипением и размеренными покачиваниями.
Он рассказал совершенно чудесную историю, которую я еще никогда не слышал от «это люди», и которая рассмешила меня своей наивностью, и порадовала изощренностью наслоения вымысла и правды. Тогда я понял, что люди рвутся к пониманию, они жаждут осознавать и воспринимать, но по какой-то неведомой для меня причине, понимание для них достижимо только в виде мелких осколков знаний, которые они бережно собирают, хранят, но периодически теряют, забывают, чтобы снова искать и мучиться извечно одним и тем же вопросом: как устроен мир и где в нем место, отведенное для «это люди»?
Сказка начиналась с меня. Оказалось, что когда-то давно на планете были только плавающие, небольшие острова. Они передвигались, меняли форму, росли и уменьшались, цвели и умирали. Эти плавающие острова были результатом переплетения многих миллионов водных растений, которые вышли на поверхность из глубин океана, сцепившись так крепко, что ловили и задерживали на себе пыль и песок, которые вместе с перегноем растений становилась землей. Именно на таких нетвердых первых землях появилась жизнь. Сначала это были мелкие рачки, отдыхающие от опасностей глубин на поверхности покачивающегося зеленого плота. Потом появились ящерицы, змеи и крабы. Воздух был густым и плотным. Все вокруг только ползало, плавало или стелилось. И никогда на земле не появился бы человек, если бы однажды не появился я. Оказалось, что я вырос на одном из таких островов, соединив наконец море и землю, укрепив плавающий остров и открыв новую эру в развитии жизни. Я стал настолько высоким и сильным только для того, чтобы ухватить корнями шкуру планеты на дне океана, ухватить и вырвать кусок твердой суши на поверхность. Я вырос высоким и мощным, чтобы дотянуться руками до неба и разорвать плотный слой облаков, давая возможность солнцу греть планету, а мелким живым созданиям выпрямить спины и расти вверх, отрывая головы от пушистой зелени растительных ковров. Именно это усилие гиганта, то есть мое, заставило планету изменить ход привычных вещей, и с тех пор земля возвышается над океаном, а плавающие острова постепенно исчезли за ненадобностью.
Далее я понял, что, то место, где я сейчас расту, было именно местом, где плавал первый остров, местом, где я появился и вырвал землю из лап соленых глубин, поэтому именно это место является священным и наиболее важным, так как с него начался расцвет самого человечества.
Человечество, как оказалось, вышло из раскола в моем стволе, так как однажды я загрустил, что нет ничего разумного на земле, загрустил, заплакал, взвыл, что у меня нет детей, нет продолжения, но будучи титаном во всех своих проявлениях, я вырвал из себя часть души, наполнил ее своей кровью… В этот момент жрец быстрым взмахом сковырнул кору на моем стволе, повергнув слушателей в экстаз восторга демонстрацией моей густой и алой крови. Наполнив своей кровью часть собственной души, я усилием воли раздвинул собственное тело, оголяя его до самого сердца, и выпустил на свет первых людей.
В этом месте рассказа мне стало так смешно, что я даже зашумел и закачался от хохота. Моя неожиданная реакция на рассказ заставила людей плюхнуться на колени и возблагодарить меня, как праотца всех людей. Когда я вдоволь нахохотался и замолчал, жрец, довольный произведенным эффектом, продолжил свой рассказ.
Дальше - больше. Люди, то есть часть моей души, были огромными, красивыми и сильными. Они сначала знали все, и для них не было ничего недоступного. Это была раса гигантов и мудрецов. Они жили в гармонии с природой, не пытаясь вмешаться в заведенный ход вещей, они не убивали и не разрушали, они были идеальными детьми. Эти идеальные дети питались упавшими плодами и растениями, они брали только то, что давала им земля по собственной воле, они были счастливы и от этого прекрасны.
Но однажды, после одного из дождей, произошли перемены. Один из моих сыновей изменился, он стал другим. Это произошло незаметно для окружающих, так как водой залило его душу, вода в этой душе застоялась, протухла и стала смердеть. Никто не мог отличить этого нового человека от остальных, у него были такие же руки и ноги, он говорил и двигался так же как все, но внутри кровь его стала грязной и заболоченной. Он первым позволил себе убить беспомощную игуану и положить в рот чужое мертвое тело, чтобы переварить и сделать частью себя самого. Он первый заявил о том, что достоин большего, чем все, что он сильнее, храбрее и мудрее.
Этого первого трупоеда вызвали на общий разговор. Этот день стал великой человеческой трагедией. Человек с болотной кровью в разгар спора случайно толкнул другого своего соплеменника и тот упал и ударился головой о мои корни. Он упал и умер. Это было впервые, когда один мой сын убил другого.
Мне стало жутковато слушать эту историю, я неожиданно для себя вспомнил бегущую ко мне девочку с мешком молока для больной собаки. Я вспомнил ее хрупкое тельце, обмякшее на моих корнях, я четко видел огромного крокодила, который так неласково волочил мертвого ребенка в свое желто-грязное логово.
Откуда этот жрец мог знать, что на моих корнях умер человек? Неужели люди тоже могут слышать мысли? Неужели им тоже бывает доступно понимание и осознание? Но история шла своим чередом, и я невольно сам заинтересовался этой несуразной небылицей с мелкими кристалликами правды.
К сожалению, после случившегося убийства, никто из людей не решился ответить на агрессию. Они не наказали виновного не потому, что были слабее, а потому что считали себя умнее и чище. Но это было их ошибкой. Непротивление злу насилием не исправило и не очистило отравленную кровь убийцы, а напротив, утвердило его в мысли о собственном превосходстве, вседозволенности, избранности. Наступило время тревог. Люди не прогнали от себя трупоеда, а он не раскаялся в убийстве собрата, не перестал есть трупы, не задумался о собственной духовной чистоте. Теперь из мирного общества, люди постепенно превратились в раздраженное, беспокойное, подозрительное племя. Они пытались изолировать своих детей от общения с трупоедом, сами старались не вступать с ним в контакты, они следили друг за другом, пытаясь понять, кто еще водит дружбу с этим недостойным членом их общины. А убийца очень любил играть и общаться именно с детьми, ему было с ними легче и проще. Детям нравился такой друг, которого сторонятся все остальные взрослые, так как дети часто неверно воспринимают презрение родителей к кому-то, принимая его за страх. Дети считали убийцу особенным и часто бродили с ним по лесу, помогая выслеживать и убивать слабых. Так незаметно дети тоже изменились и стали жестокими и способными на убийство.
Одна из матерей почувствовала, что ее ребенок стал чужим, недобрым. Она рыдала всю ночь у ствола праотца, то есть возле меня, а я, оказывается, дал ей совет, который тоже стал новой вехой в развитии человеческого общества. На следующее утро заплаканная мать напоила ребенка моим соком. Ребенок заснул, и она отнесла его и оставила в разломе моего ствола, чтобы я исправил его душу. Я сжал голову ребенка мощными мышцами, сжал до хруста, высосал из него всю отравленную злобой кровь и отпустил. С тех пор те, кто является потомком этого нового исправленного мною человека, имеют яйцеголовую форму черепа, они не едят трупов и не убивают слабых. Ребенок наутро собрал всех, кто готов был его слушать, рассказал о том знании, которое получил от меня, собрал и увел их на другое место, запретив трупоедам приближаться к их поселению.
Так мои сыновья разделились на два разных племени, так появились две разные группы людей: счастливых и недовольных. Первый яйцеголовый оказался мудрым, он не убивал, но строго охранял границы своей территории, вылавливая трупоедов ловушками, оставляя их на съедение другим неразумным животным. Началась война. Эта была первая война, она была не за территорию, не из-за нехватки еды, это была война из-за гордыни. Трупоеды не могли смириться с тем, что другие сородичи расценивают их как людей испорченных и от этого их заболоченная кровь вспенивалась едкой желчью, они становились еще более агрессивными и злыми. Они напали на соплеменников ночью с одним желанием: уничтожить всех яйцеголовых. В этой войне сначала яйцеголовые люди не пытались сопротивляться, они смиренно принимали смерть от своих братьев, отказываясь уподобляться животным. Но, когда трупоеды начали истреблять детей, яйцеголовым пришлось научиться убивать. Это было великой трагедией для их чистых и нежных сердец. Эта была страшная война, бессмысленная и жестокая. После нее не осталось взрослых. Несколько детей из разных племен, соединились в одну небольшую группу, где яйцеголовых детей оказалось больше. Так снова смешались яйцеголовые и трупоеды, они вернулись ко мне и поселились под защитой моей кроны.
Теперь все дети ели все, что могли добыть, но яйцеголовые свято хранили традиции своих родителей, формируя новое смешанное общество. Теперь яйцеголовые люди считают себя учителями неразумных обычных людей, строго следя за их воспитанием, так как именно эти обычные люди стали причиной войны и гибели всего взрослого населения.
В этом месте жрец сделал выжидательную и многозначительную паузу. Он жестом разрешил людям встать с колен, поднял вверх сухой и длинный указательный палец, заговорил громким, звенящим, угрожающим голосом:
- Сегодня случилось ужасное. Мы снова находимся на пороге новой волны насилия, которая неизменно приведет к новой войне, смертям, самоистреблению! Если сейчас не осознать опасность, то наш народ снова будет вынужден пережить трагедию, которая уже была. Сегодня мы должны показать нашему праотцу насколько хорошо мы с вами выучили урок, который был дан нам много лет назад. У нас есть наш яйцеголовый брат, который сегодня потерял лицо человека и позволил себе действия, унижающие великое имя сына гиганта. У нас есть ребенок, который, судя по свидетельствам, имеет внутри застоявшуюся, испорченную кровь. Мы должны решить, по какому пути будет развиваться история нашего народа. Если среди нас будет жить человек с испорченной кровью, то мы опять вернемся во времена раздора и братоубийства. Если мы простим учителя, потерявшего лицо, то разрешим остальным терять над собой контроль, постепенно опускаясь до низшей ступени развития. Я предлагаю сделать так же, как сделала мудрая мать нашего яйцеголового отца: оставить обоих у дерева жизни, чтобы оно само решило, как поступить со своими провинившимися детьми.
Люди закивали головами, радуясь такому гениальному решению. Жрец, нисколько не удивляясь такой бурной и единогласной поддержке, только устало прикрыл глаза на мгновенье, потом медленно открыл веки, осмотрел присутствующих и снова зашелестел тихим голосом:
- Всем в лес, искать мальчика…, живым. Учителя к дереву, прямо в раскол ствола.
Не успел он договорить, как мужчины бросились на поиски мальчика, женщины шумно засуетились, дети кинулись ко мне, чтобы поближе посмотреть на засыхающие капли пунцовой крови. Только мать мальчика сидела на земле с совершенно потерянным видом, тихо всхлипывая и пряча лицо, словно боясь показать окружающим, как больно и страшно ей сейчас за родного ребенка. Жрец проплыл мимо поникшей женщины, ни взглядом, ни словом не ободрив ее. Это полное отсутствие сочувствия к матери являлось красноречивым укором в том, что она не смогла справиться с возложенной на нее ответственной миссией – воспитать правильно сына. Сейчас она так же несла наказание, и, пожалуй, самое болезненное – наказание презрением.
Я был озадачен: как могло получиться, что «это люди» вдруг стали мной манипулировать? Когда из наблюдателя я превратился в активного участника их жизни? Как им удалось втянуть меня в их суетные и низменные проблемы? Какого решения они ждут от меня? Как я должен буду разбираться с двумя людьми, которых собираются привязать к моему стволу? Что я должен с ними сделать? От этих мыслей я даже начал нервничать. Чтобы отвлечься и успокоиться, я нашел взглядом силуэт моего собрата, который отчетливо возвышался над зелеными головами мелких деревьев на далеком склоне. Я нашел его и спросил:
- Что я должен делать?
- Иногда лучшее решение – это бездействие. Жизнь не может не двигаться, поэтому, если замереть и ждать, она сама найдет нужный выход. Ничто не стоит на месте, никто не может остановить ход вещей, никто ничего не решает сам. Стой, жди, смотри.
- Получается парадокс, - буркнул я в ответ, - если ничто не стоит на месте, то, как я могу ждать?
Мой собрат только качнулся лениво, поняв мою иронию, качнулся и снова замер, ничего мне не ответив.
Несчастного учителя привязали к левой стороне моего разлома. Мальчика искали долго, нашли уже к ночи. Он был исцарапан, левая часть головы покрыта коркой запекшейся крови, он был напуган, заплакан, рассержен и подавлен. Мать кинулась к ребенку, рыдая, уже не стесняясь никого вокруг, в полный голос, улыбаясь от радости, страдая от боли. Ей преградили дорогу два яйцеголовых мужчины, они подхватили ее под руки и быстро увели куда-то в сторону домов. Мальчик безвольно сел возле правой стенки моего раскрытого тела, уставившись в глаза своему учителю. Его привязали. Все разошлись, оставив нас троих наедине и в полной уверенности, что я решу проблему этих людей.
Сначала я замер и молчал, как мне посоветовал мой далекий собрат-гигант. Но уже к моменту появления на небосклоне Сириуса, я вспомнил, что ребенок уже второй день голоден. Я корой чувствовал, как нестерпимо болит у него голова, как жизнь вытекает из него тонкой, пусть и вонючей струйкой, но она уходит в мои корни, словно я выедаю этого детеныша изнутри медленно и незаметно. Учитель понуро сидел, опустив подбородок на грудь и не глядя на окровавленного и затравленного ребенка. Он сломался внутри, убивая себя сам размышлениями о собственной слабости, никчемности, низости. Я отчетливо понял, что если я не вмешаюсь, то первые лучи солнца обнимут два уже остывших трупа: один умрет от истощения и боли, а второй от самоедства.
Я был удивлен таким открытием. Я впервые увидел, что суетливые животные могут отпустить жизнь и перестать хранить себя для счастья из-за потери внутренней гармонии, собственного достоинства, как они его понимают. Я никогда не встречал такого феномена ни у одного другого животного, я даже никогда не замечал такого самоедства у нас, гигантов. Я плюнул на советы своего собрата и воззвал к лесу. Я просил и требовал воды и еды для мальчика. Я обращался в темноту притаившейся жизни, которая зорко следила за происходящим с каждой ветки, из-за каждого бугорка, из каждой норы. Я больше не хотел видеть укоризненно покачивающийся силуэт далекого гиганта, который теперь раздражал меня своей равнодушной мудростью, своим высокомерным отрешением от реальности.
Я снова пришел в движение, внутри меня бурлила и пульсировала сила, которую я хотел вдохнуть в эти потерянные и слабые существа. Я почти полюбил их, как когда-то любил мышей, которые мирно существовали у меня под корнями. Внутри разлома, по плотным сухим тканям моего массивного тела заструился сок, смешанный с кровью. Он добрался до головы ребенка, смачивая его волосы и рану на голове густой маслянистой массой. Эта смола принесла облегчение пленнику, обезболив и закрыв трещину на голове плотной пленкой. Учитель же, почувствовав, как намокает его одежда, сначала встревожился, а потом смиренно замер и полной грудью начал вдыхать ароматные, дарующие забытье, испарения моей крови. Вскоре, уронив на меня головы, они заснули, а я продолжал требовать от леса воды.
В середине ночи, из чащи осторожно вышел ягуар, воровато приблизился к спящим, вдохнул в себя смолу, которая медузой растекалась вдоль всего разлома, вдохнул, отпрыгнул в сторону, зачихал, отошел прочь. Он обошел ствол, и вцепился зубами в веревки, раздирая их с остервенением голодного зверя, оглашая округу страшным рычанием.
На грозные звуки дикого хищника прибежали мужчины с факелами и стрелами. Они с удивлением наблюдали, как ягуар, неторопливо, пошатываясь, словно в бреду, медленной поступью направился обратно в лес, иногда недовольно оглядываясь на спугнувших его людей. Еще через некоторое время появился жрец, который выслушав сбивчивые рассказы мужчин о сердитом ягуаре, который грыз веревки, чтобы освободить пленников, тронул пальцем смолу, озадаченно посмотрел на меня, и приказал людям отнести несчастных по домам. Мужчины бережно, даже ласково подняли ребенка и учителя, унесли их в жилища, и в следующие несколько дней вся деревня выхаживала страдальцев, словно они вдруг стали настоящими героями их народа.
Меня, как обычно, завалили цветами, обвязали ленточками, залили мне корни водой, замучили песнопениями и танцами. Когда мальчик восстановил силы, на него не надели металлический жгут. Он стал спокойнее и мягче. Больше ни один ребенок не носил на голове деформирующий череп ободок. Мать привела мальчика ко мне, я понял, что голова у ребенка перестала болеть, что благодарил он меня искренне и от всего сердца, что оба эти существа, особенно женщина, действительно верят в то, что я был праотцем всех людей и являюсь спасителем ее единственного сына. Сын же верил, что стал особенным и более просвещенным, чем все его собратья. Но это была хорошая гордость, созидательная.
Учитель нашел в себе силы просить прощения у ребенка, ребенок просил прощения у всех сразу, в общем, получилась достаточно приторная история, как нектар акации. Но я был доволен таким исходом. Жрец сказал, что проблемы у людей возникают из-за их слабой и неверной памяти, и чтобы избежать повторения трагедий, он велел всем миром создать огромные головы своих предков: первых сынов дерева жизни. Люди резали огромные лица из тел великих валунов, расставляя их по периметру поселения. Эти фигуры были не только напоминанием о первых и счастливых людях планеты, они были не спящими стражами порядка, бесстрастными, бессменными, всевидящими.
Пожалуй, за то время, которое я, по прихоти судьбы жил, рядом с людьми, я смог сделать несколько значимых для меня выводов.
«Это люди» часто напоминали мне мутирующую саранчу. Нельзя сказать, что африканская пустынная саранча является ужасным и отвратительным созданием природы. Она становится такой только после странной и резкой метаморфозы, когда над высушенными солнцем землями проливается обильный дождь. Кажется, что вода, являясь главной и, наверное, почти разумной сущностью, составляющей основу любого живого существа, имеет власть над некоторыми из организмов, изменяя их. Так, от вдоволь напившейся и наевшейся саранчи рождаются поколения крылатых и прожорливых монстров-захватчиков. А у сытых и укрепившихся на земле людей выделяются новые особи тиранов и агрессоров.
Чаще всего «это люди» берегут своих соплеменников только во времена больших катастроф и бед. Я много видел трагедий, я часто был свидетелем перемен на теле планеты. Никто из живых существ не изменяет заведенному привычному для них стереотипу поведения ни во времена спокойного существования, ни в моменты глобальных изменений. Только люди постоянно путались в собственном типе: то они хищники, то - жертвы, то - захватчики, то -созидатели.
Когда я наблюдал как люди, зовущиеся ольмеками, предусмотрительно оберегали себя от возможных новых раздоров и трагедий, они напоминали мне нас - гигантов, думающих, все взвешивающих, спокойных и все понимающих. Я уже подходил к своему двух тысячелетнему юбилею, когда, наконец, осознал, что переживаю период моего расцвета, а впереди меня уже поджидают старость и дряхление. Я вдруг с ужасом понял, что во мне уже начало таять и исчезать желание сохранять себя для счастья, а в сердце все активнее и суетливей стали проявляться лень и равнодушие: я уже не пытался запоминать каждый из прожитых дней, я перестал удивляться солнцу, я даже иногда позволял себе пропустить момент возрождения дня, когда мир наполняется музыкой нежно и трепетно тянущихся к земле лучей. Я был скушен сам себе, и все окружающее стало скучным для меня.
Только теперь, прожив еще три тысячи лет, я могу с уверенностью сказать, что жизнь моя прошла несколько ступеней развития. Мне кажется, что схема этапного развития жизни запрограммирована для всего живого и отличается только временем развития: для всей жизни мухи отведено время в два моих полных вдоха; для человека время длится от и до очередной смены моей коры, а для таких как я, предел, видимо, наступает , когда скалы начинают менять свои формы.
Причем, время и внутреннее состояние часто совершенно не согласуются: в ранний период жизни время колышется вокруг медленным сонным желе и от одной весны до другой настоящая пропасть мученического ожидания. В это же время внутренняя жизнь - это бурлящее , порой взаимоисключающее, кипение чувств и страстей: от любви к равнодушию, от равнодушия к любопытству, от любопытства к милосердию и обратно - до ненависти. В них нет логики : они целиком зависят от вновь получаемых знаний и опыта.
Далее , как бы нагоняя упущенное , время начинает ускорять свой бег – оно более не садист, хладнокровно вытягивающий из тебя жилы ожиданием. Но зато внутренние процессы: столкновение чувств, свежесть восприятия и живость отношения к происходящему вокруг – все постепенно тускнеет, стушевывается, замедляется, словно душевная усталость кладет легкий налет скуки на все .
А дальше неожиданно приходят чувство стыда и легкая паника: внутренний застой, в который ты погрузился, вдруг пугает. Время становится болезненно ощутимым, словно оно, стремительно пролетая мимо, хлещет тебя своим жестким драконовым хвостом. Закипает раздражение на себя, но тут же сменяется странной опустошенностью, словно то семя, из которого ты когда-то взрос, полностью тобой высосано, все его ресурсы и возможности использованы и новых источников для движения и развития уже или еще нет.
И наконец, когда уже начинаешь привыкать к постоянным пощечинам времени, когда смиряешься с пустотой и умирающим солнцем внутри себя, время и внутреннее сознание соединяются в момент абсолютного покоя, замирая и зависая вместе. Этот короткий миг соития двух текущих категорий дает возможность уставшему за время долгого пути организму вздохнуть облегченно и подготовиться к настоящему, осознанному, значимому существованию за пределами этого мира.
Итак, юность ужасна исканиями и ожиданиями перемен, зрелость интересна суетой и ежедневными стрессами, а дряхление отмечено иммунитетом, как к изменениям, так и к их отсутствию.
Сегодня я могу только благодарить судьбу, что появился на свет именно гигантом, что в течение всей моей жизни у меня было несчетное количество моментов и периодов счастья, что я красиво и гордо умираю, теряя воду и медленно каменея, без боли, без запаха, без внешних язв.
Возможно, когда однажды, солнце снова будет робко протягивать руки из-за рассветного горизонта, я уже не услышу более трепетной музыки зарождающегося нового дня, да-да, не услышу, но никто вокруг даже не заметит, что последний гигант этой планеты больше не пишет летопись перемен.
Комментариев нет:
Отправить комментарий