8
Я почувствовал сквозь глубокую дрему, что снова пришли перемены. Сначала меня растревожил разъяренный весенний ветер. Он шквальными порывами набрасывался на все, что стояло на его пути, и нес массу хлещущего все вокруг песка. Я снова увидел небо и нашел его новым. Солнце медленно, устало закрывало глаза, прямо посредине ясного дня. Светящийся круг мрачнел, темнел и вскоре превратился в черную глубокую дыру, которая съела все яркие краски мира. Мне стало жутко, я даже не заметил, что весь мой ствол засыпан песком. Казалось, что с посеревшего небосклона смотрит бездонный, всевидящий зрачок вселенной, смотрит мрачно и гневно. Я замер и со страхом думал, как буду жить, не имея больше тепла и света. В тот день затмение показалось мне другим, не таким как много разливов назад. Солнце, небо, земля, сама жизнь стали другими, чужими, уставшими. Хотя, возможно, это я изменился, пропитался страхами и научился предполагать наихудшие последствия перемен. В те бесконечные мгновения полинявшего, посеревшего мира, я остро осознал всю важность, всю ценность солнца и его улыбки для моего собственного существования. Понял, и воззвал к нему, такому нужному и еще более равнодушному, чем я. Мои ветки с трудом избавлялись от корки песка, ствол кряхтел и скрипел, перемалывая и вытесняя царапающуюся пудру песчинок. Мои увядшие листья из последних сил, разворачивались туда, где по обыкновению их встречали ласковые теплые руки, дающие еду и надежду. Внутри меня пульсировала кровь, заставляя затвердевшую сердцевину распухать и просыпаться. И я весь вернулся в этот погасший ветреный день, моля и стеная о прощении.
Черное пятно вздрогнуло от истошных моих воплей, вздрогнуло и медленно украсило собственные края кроваво-оранжевыми перьями. Я понял, что даже солнце отворотилось от земли, где столько бессмысленной боли и смертей. Я понял, но продолжал просить, просить не за себя, не за суетливых животных, а за других гигантов, за других исполинов, которые ничем не заслужили такого наказания, как жизнь во тьме.
Солнечная спина выслушала мою пылкую тираду, помедлила немного, разбрызгивая вокруг себя крылья жар-птицы, а потом… О, счастье! Потом светлый лик жизни плавно, почти игриво начал поворачиваться ко мне. Как это было красиво! Каким величественным был момент раскрашивания неба и земли. Краски возвращались на свои места, насыщая день привычными соками. Снова теплая рука живительно коснулась моего судорожно вздрагивающего тела. Ветер притих и озадаченно завис на месте, боясь вновь рассердить, возвращающееся солнце. Какой смиренной была природа весь остаток этого знаменательного дня. А мне не нужно было больше ломать себе голову над пустой задачей о том, что или кто самый важный и значимый: ядром каждой клетки я понял, что только солнце имеет значение, только оно достойно уважения и почитания, только ему следует улыбаться и хранить верность. Я стал глубоко влюбленным рабом своей рыжей звезды.
Но не успел я, как следует пропитаться вкусом моей новой и, пожалуй, самой сильной любви, как мир снова восстал и начал менять правила.
Помнится, тот день был самым обычным и даже скучным. Я развлекал себя тем, что ждал появления солнца по утрам. Сначала, по самой земле шелестящей волной пробегал легкий вздох, еле уловимый, быстрый, нежный. Потом воздух наполнялся низким, почти неслышным звоном, даже не звуком, а фоном, который наполнял собой все и сразу, словно огромный поток воды заполняет собой пустой коксовый орех, дрейфующий в море. Потом время остановилось и зависло, словно в пустоте, осознавая произошедшие, а уже после этой благоговейной паузы, после такого чинного объявления о своем приходе, за горизонтом робко появились первые линялые по цвету солнечные руки. Они с усилием подтягивались вверх, над уровнем горизонта, но как только солнцу удалось приподнять голову над краем земли, его шествие немедленно становилось гордым, величественным, неотвратимым. Каждый пройденный лист расстояния окрашивал мир в яркий, слепящий цвет.
Солнце двигалось плавно, поднимаясь прямо над макушкой моей кроны. Я с нетерпением ждал этого момента, чтобы вежливым поклоном выразить свою любовь. Н в тот день именно в момент солнечного зенита, с высоты совершенно чистого, ясного, здорового и веселого неба на землю полетели огненные камни. Их было так много, что они заполонили собой небосклон, оставляя рубцы на чистой коже воздушного свода. Многие из этих камней сгорали, не успевая укусить землю, но другие все же вгрызались в реку и почву так сильно, так злобно, что от каждого удара низина вдоль реки содрогалась от приступов боли.
Люди, живущие в заново отстроенном городе, выскакивали из него и бежали, кто куда. Звери в панике прятались в свои и чужие норы, и только я, кусты и травы не могли сдвинуться с места. Одна из горящих, смертельных градин впилась в середину густо усеянного людьми поля. Трава вспыхнула, и с шипением и треском выгорела, обжигая бегущих и кричащих людей.
Пока длилась эта мистерия, солнце замедлило свое движение, а потом вообще остановилось, грустно разглядывая происходящее на земле. Когда я понял, что солнце больше не движется, то перестал бояться, я перестал бояться за себя. Но до судорожного сжимания коры испугался за мою звезду. Я начал кричать ему, чтобы оно спасалось, спряталось так же, как прячутся все, кто может двигаться, чтобы оно бежало назад, туда, вниз за линию горизонта. Я шумел и стонал, но услышан был не Солнцем, а Луной.
Хозяйка ночи поднялась невысоко, остановилась почти против солнца и совершенно бесцеремонно уставила свои белесые глаза на ослепительную соперницу. Мне показалось, что блеклая Луна раздулась в размерах, будто пыталась сравниться с предметом моей любви.
А потом случилось вовсе невероятное: мое светило посмотрело на хаос, творящийся внизу, обменялось кивками с Луной и пошло вспять. Плавно, тихо, забирая с собой все яркие краски. Солнце исчезло за горизонтом, словно и не было в тот день восхода.
Моментально распоясался ветер. Ураганными порывами, безумными прыжками поскакал он по низинам, полям и холмам. Он вздыбил воды мутной реки, расплескивая ее в разные стороны, оголяя дно, выбрасывая в бунтующую пыль и песок задыхающихся рыб, наводя ужас на спокойных и неспешных рептилий, вырывая и ломая заросли камышей, тростника и папируса. Ветер бушевал так сильно, так яростно, что обломал и мои достаточно толстые ветви.
Луна ехидно плавала в посеревшем небе, радуясь наступившему мраку, холоду и беспорядку. Сумерки были долгими, длинными, нескончаемыми.
Огненный град камней ослабевал, ветер терял силу и прыть, но из глубины земли, я почувствовал незабываемый, уже знакомый мне гул. Грозным хрипением планета возвестила о своем пробуждении. Этот дрожащий низкий звук вызвал во мне озноб. Я, истекая кровью из ран сломанных веток, сейчас чувствовал смертельный холод, беспомощный страх. Корни судорожно окаменели, кровь остановилась и затвердела пунцовой смолой, ветви обмякли и повисли безвольно. Это было ожиданием катастрофы.
Гул расползался под ногами, становясь похожим на рычание, настолько низким, что повторить его, не было возможности: его и услышать четко было нельзя. Он вызвал неконтролируемый страх, желание бежать прочь, плакать, молить или умереть уже. Бежали все, бежали кто куда, оголтело, не разбирая дороги, не взирая на вражду, без обычного деления на охотников и жертв, бежали вместе лисы, муравьи, люди, крокодилы. Бежали зигзагами, спотыкаясь и падая, поворачивая из одной стороны в другую. Бежали, затаптывая слабых, попадая под ноги волам, лошадям и буйволам. Бежали, но не могли понять ни дороги, ни причины собственной паники. Я тоже хотел быть с ними в этой агонии бега, я тоже метался из стороны в сторону, пытаясь стать свободным и быстрым. Я хотел, но был не в силах изменить установленный порядок вещей.
В сумрачном свете, под пристальным взглядом Луны, гудящая земля сгоняла с себя все, что могло двигаться. Но постепенно дрожь ее ушла глубоко вниз. Гул в недрах переродился в скрежет и хруст, но большая часть животных в низине обмелевшей реки этих изменений уже не слышала. Как только низкий рокот сердитой земли утонул в недрах, все быстро вернулось к обычному распорядку. Животные разбежались, птицы спрятались, люди озадаченно собирали в стада и табуны растерявшихся вдоль реки волов и лошадей, а я усилием воли успокаивал разрывающий внутри меня на части пульс. Я был уже не деревом, а одним огромным ухом, от корней до макушки. Все мое внимание было сконцентрировано на скрежетах, которые эхом доползали до меня из глубины земного ядра. Я понял, что где-то очень далеко, возможно в моем старом доме, а, возможно, еще дальше, земля сейчас ломается и встает на дыбы. Я понимал, что в эти минуты, когда в нашей низине все как будто возвращается к прежней жизни, другая такая же река и долина переживают катастрофу, с огромным количеством смертей, трагедий и потерь. И я понял, что беды, которые происходили вокруг меня, несравнимы с теми жертвами, которыми засевает себя земля после каждого пробуждения. Я начал бояться собственной планеты, осознав, что вынужден существовать на спине самого опасного и сильного из всех хищников, которых мне довелось видеть. В тот вечер я навсегда выучил, что земля не имеет доброты и жалости, не радуется наличию на ней жизни. Она часто и подолгу спит, но в каждое свое пробуждение пытается очистить собственное тело от всего живущего и паразитирующего на ней.
Я даже начал понимать это ее желание. Я тоже страдал от периодически липнущих ко мне грибов-паразитов, я также делал все возможное, чтобы согнать с себя галдящих и неопрятных птиц, я также с удовольствием заливал смолой ползающих и тревожащих мою кору насекомых. За все долгое время моего пребывания на спине огромного чудища, называемого планетой, я всего несколько раз принял участие в жизнях других существ, заметив и одобрив их присутствие в этом мире.
Мы все, рожденные из соков нашей планеты, и живущие на коже нашей земли, мы все пропитаны ее характером и привычками. Почему я осуждаю суетливых животных за жестокость и ненависть ко всему окружающему, если именно такой пример поведения дается нам самой матерью-землей? Как она не терпит своих творений, так и эти творения не выносят друг друга.
Мне стало стыдно за мое присутствие на земле, я понимал, что она имеет право не любить и не прощать нам нашего существования, что мы, возможно, такие же паразиты или продукт питания, который планета разводит, как люди разводят стада для собственного выживания. Одна мысль порадовала меня в этом моем грустном размышлении: кажется, что именно людей планета выбрала для себя в качестве основного и любимого блюда, а мы, все остальные составляем не главную, деликатесную часть, ее рациона.
Я хотел исчезнуть, уйти, освободить землю от собственного тяжеловесного присутствия, но, поняв, что мое назначение кормить планету, что я как агнец на заклание, смирился.
Вечер все не заканчивался. Луна не двигалась с места. Животные притихли, спрятались, будто и не было никогда в этой стороне зверей и птиц. Только люди до глупости активно и громко устраивали свои сложно выстроенные обряды из сжигания домашних птиц и скота, песнопений и ритуальных танцев.
Я сердился на неразумных жителей города, опасаясь, что они снова привлекут к нам внимание планеты, но я ошибся. Возможно, именно благодаря шумному и нескончаемому движению людей, Солнце неожиданно появилось над лысым после урагана холмом. Люди издали такой громкий крик ликования, что мне показалось, что его услышало не только само светило, но и все остальные небесные тела. Солнце взошло, Луна неохотно освободила небо, снова начался день, потекло время, вернулись гармония и музыка мира. После удручающих перемен в моем сознании я потерял всякую охоту уважать себя и стал не только равнодушным, но и безвольным.
Комментариев нет:
Отправить комментарий