6.
Одним ветреным и жарким днем ко мне пришла уставшая облезлая волчица. Она упала к моим ногам и заснула. Я терпеливо охранял ее от жары и ветра. Я ждал, когда она отдохнет, чтобы потом скрасить беседой мое долгое одиночество.
- Ты волк? – спросил я, когда волчица проснулась, расчесала себе болячки за ушами, сбегала к реке напиться и вернулась.
- Нет, - ответила моя гостья обиженно, - я умнее.
- Как так?
- Волки дикие, бродят по голым землям и голодают.
- А ты?
- А я живу с людьми.
- Зачем?
- Они считают, что приручили меня и за это кормят.
- Ты не выглядишь сытой.
- Да….
- Значит, ты – волк.
- Я – собака! – с гордостью сказала она, снова почесав себя за ухом.
- В чем разница?
- Я не охочусь.
- Разве это хорошо?
- Конечно. Ты думаешь это просто?
- Нет, охотится никогда не просто, но это свобода.
- У меня есть свобода. Хочу - пришла, хочу - ушла, - она резко перегнулась и начала выгрызать что-то у себя на спине.
- Что ты делаешь? – спросил я.
- Паразиты пристали. Всю кожу мне изъели, так больно.
- Разве люди не могут тебя вылечить?
- Они сами больные. Это все от крыс. Их так стало много в городе.
- Где?
- В городе, там, где все живут.
- А…
- Там такие здания, хоромы, просто гордость берет…
- За кого?
- За себя, - гавкнула на меня гордая собака.
- Почему? – не унимался я.
- Потому что мои предки выбрали этих зверей в качестве своих слуг и не ошиблись. Если бы мы не пришли к ним в дома, то сейчас до сих пор бы бегали по долам и низинам, выискивая и сражаясь за свой кусок еды.
- А здесь есть волки? – вдруг спросил я собаку, так как вспомнил, что последнего серого охотника я видел в лощине, до переселения.
Она кивнула в сторону реки, вверх против течения:
- Там есть, серые, но их мало, очень мало. Все давно либо умерли, либо стали собаками.
- Почему вы так мало похожи?
- Хорошая жизнь быстро тебя меняет.
- Меняет? Ты себя имеешь в виду?
Она посмотрела на мой огромный ствол, помолчала, потом ответила с обидой:
- А что такого? Это я заболела, а мои родители были огромными и красивыми. Мне не повезло, все из-за крыс и жары.
- А зачем ты здесь?
- Устала я от шума и суеты. Мне отдохнуть нужно.
И я замолчал. Пусть отдыхает эта гордая больная собака, которая уверена, что когда-то была свободным хозяином долины.
Весь следующий день моя новая гостья бесцельно бродила вокруг меня, садилась, вставала, ложилась на землю, а то забиралась в расщелину моего ствола, оставшуюся после удара молнии. Собака засыпала, просыпалась, беспокойно расчесывала на себе шерсть, но говорить со мной не хотела. На заре следующего утра я понял, что она трется боками о выступающие суставы моих корней.
- Тебе плохо? – не выдержал я.
Но странная собака только устало проскулила в ответ, и я ничего не понял.
А потом она легла, уткнувшись мордой в мою сердцевину, вытянула вперед лапы и заскулила. Заскулила таким долгим и жалостным пением, что мне захотелось согнуться и погладить ее. Видимо, совершенно измучили несчастную клещи и блохи. А потом стало происходить ужасное. Я впервые видел жуткие вещи, на которые обрекла природа этих маложивущих суетливых животных. Из-под хвоста этой гордой собаки вдруг появился буро-зеленый сгусток слизи, который упал на землю. Я заволновался, решил, что она тоже решила проявить ко мне уважение способом диким и ненужным излиянием собственной крови и выделений мне на ноги. Я возмутился.
- Что это ты делаешь? А ну, пошла от меня!
Но вместо ответа она выдавила из себя наполненный мутной жидкостью пузырь, который тоже упал к моим ногам и разлился вонючей зеленоватой водой.
- Уходи! – зашумел я и начал раскачиваться, пытаясь сжать треснувшие края тела. Собака заскулила еще жалостей, с тоской и испугом, но с места не двинулась.
На какое-то время все утихло. Моя гостья только изредка вздрагивала.
Вдруг она взвыла, засуетилась, опять начала тереться о мои корни, крутиться и стонать. Потом снова легла, уложив морду на передние лапы, и почти заплакала. Я пропустил момент, когда на земле оказался маленький серо-красный мешочек. Я не заметил, а собака, перегнувшись, перегрызла сизую вену, которая тянулась от нее к новому отростку. Освободив себя от детеныша, она зубами ухватила неподвижный комочек и подтащила к себе. От укуса пленка мешочка лопнула, и из слизкого кокона появился мордочка, очень похожая на мышиную, слепая и мокрая. Не успела собака освободить своего первенца, как у нее под хвостом уже появился следующий.
Теперь я перестал сердиться, напротив, я почти замер, чтобы ничем не отвлекать юную маму от священного действия создания новых жизней. А сама собака перестала скулить, и была целиком занята облизыванием и уходом за мокрыми кусочками плоти. Их появилось пять. После этого собака выплюнула на меня несколько кровавых сгустков, один съела, а остальные оставила, очевидно, в качестве благодарности за мое укрытие. Я уже не сердился. Пусть приносят свои странные дары, если в мире суетливых животных так принято, пусть считают, что кровь ублажает меня и радует больше, чем чистая ключевая вода. Это малость, которую я могу принять, вытерпеть и простить.
Новые комочки еле-еле двигались и тихо-тихо скулили. Собака, хоть и была слаба и замучена паразитами, оказалась очень заботливой мамой. Она уложила своих волчат в ряд, а сама улеглась на бок, давая им возможность найти соски и начать жить в этом мире, где каждый должен сохранять себя для счастья.
Только на следующее утро гордая собака, шатаясь от слабости, ушла к реке. Пока ее не было, я был словно на раскаленных углях. Во мне снова распустил щупальца страх. Я боялся нечаянно сдвинуть корень и раздавить эти слепые и нежные создания, как когда-то убил мышей. Я страшился, что коршун, который плавал в синем океане неба, заметит их и унесет прочь. Но собака вернулась. Она сразу плюхнулась на бок, начала носом подталкивать щенят ближе к себе, принялась заново их облизывать и обнюхивать.
Я почувствовал новую степень счастья. Раньше я существовал сам по себе, один. Мой сверкающий пузырь радости был пуст изнутри. Сейчас же я наполнился любовью до самой последней клеточки моей сердцевины. Я сам стал гордым, как эта собака, стараясь принимать участие в заботе о беспомощных, но таких симпатичных отростках.
Они копошились внутри моей трещины, а я старался укрывать их от ветра, палящего солнца, коршуна и ночных холодов. За день я изо всех сил пытался впитать в себя как можно больше солнца, чтобы вечерами кора моя оставалась теплой и сухой. Ночью я почти не спал, так как собирал теперь ладонями листьев росу, чтобы утром вылить ее живительной струйкой перед мордой собаки. Я был искренне счастлив.
Так прошло несколько дней. Детеныши быстро крепли, тыкались носами в мои корни и ствол, чем очень меня смешили, но оставались слепыми. Я забеспокоился.
- Почему они не видят? Разве так правильно?
- Правильно, - слабым голосом ответила гордая собака.
- Так будет всегда?
- Нет, - еще тише сказала она, - еще несколько дней.
- А что ты так шепчешь? Не бойся, я тебя прячу от всех бед.
Собака только щелкнула зубами, отгоняя от носа муху, устало уронила голову на землю.
- Да, что с тобой? - рассердился я на ее пренебрежение ко мне, на отсутствие благодарности за мою помощь и заботу. Разве она не обязана делиться со мной секретами жизни суетливых животных, раз я так преданно служу ее детям. Я понял, что стал считать ее детей своей собственностью, и это право дала мне любовь, которой я заболел, переживая и заботясь о них.
Собака медленно подняла голову, тряхнула резко ушами, сказала:
- Я не ела несколько дней, у меня раздувается живот… Кажется, умру скоро.
Я спокойно принял сообщение о ее возможной смерти. Она мне не нравилась. Но меня обеспокоила судьба слепых комочков, которые сами, охраняемые только моей заботой, не выживут
.
Я начал думать. Что может сделать прикованный к почве исполин, полный сил и энергии, но не имеющий возможности двигаться? С каким сожалением я теперь вспоминал те жертвоприношения, которыми люди заваливали мои ноги, а я возмущался. Мне стоило запасать недогоревшие куски мяса, чтобы теперь эта слабеющая на глазах собака могла жить и кормить щенят. Я думал, но не придумал ничего лучше, как попытаться привлечь внимание людей. И я начал гудеть, шуметь и качаться во все стороны. В безветренный день, на фоне чистого спокойного неба, я размахивал руками, в надежде, что с той тропы, где ходили люди, кто-нибудь заметит мой призыв. И меня заметила маленькая девочка, которая собирала папирус. Она остановилась, удивленно начала пятиться в сторону термитника.
Я почти испугался, что сейчас она уйдет, поэтому резко замер и притаился. Она постояла, оглядываясь по сторонам, а потом медленными шагами направилась ко мне. Я ликовал. Эта была победа. Я впервые в жизни сумел сделать что-то активно полезное. Я уважал себя в эту минуту. Девочка подошла ко мне, услышала писк щенят, увидела умирающую собаку, засуетилась, а потом бегом помчалась в сторону города.
Когда она убежала, мне показалось, что мое сердце снова пронзила молния. Неужели я зря надеялся на людей? Но через несколько минут, на окутанной пылью дороге, вновь появилась она, маленькая спасительница.
- Сейчас все будет хорошо, - сказал я собаке.
- Дурак ты, - неожиданно грубо гавкнула на меня больная волчица.
- Как так? – я впервые ощутил новый вкус боли. Жгучая обида оказалась сильнее страданий тела.
- Она заберет щенков, заберет моих детей! Заберет, чтобы продать. Они не выживут, если их сейчас отнять у меня, и ты будешь виноват в смерти каждого из них!
Я слушал и у меня перед глазами возник образ горного орла, который кричал мне о том, что я съел бедных мышей, чтобы выжить самому лютой зимой. Мне стало плохо. Если бы мои корни были слабее и не вгрызлись так глубоко в землю, то я непременно упал бы, так обмякло мое тело от ужаса слов, что колючими шипами вбивала мне в душу несчастная собака. Теперь я в панике смотрел на бегущего ко мне человечка и не знал, как остановить эту призванную мной беду.
Все соки, вся кровь забурлила во мне. Я снова зашумел и закачался, я начал кричать насколько мог громко:
- Не подходи, стой! Уйди!
Но человек не мог слышать меня. Девочка даже не обратила внимания на мой шум и наклоны, она быстро приближалась к нам с радостной, восторженной улыбкой хищника, нашедшего добычу. Я гнулся так, что хрустел ствол и в нескольких местах кора не выдержала. Вдоль моего тела потекли красные ручейки моих слез. От такого безумного танца корни выступили над землей, словно щупальца диковинного монстра. Но ничто не могло остановить упрямого человечка. Она подбежала к трещине в моем стволе. Я услышал, как зарычала собака, увидел, как отшатнулась девочка… Отшатнулась, выронив из рук кусок еды и мешочек с молоком. Выронила и упала. Она упала прямо на острый, когтистый сустав моего корня. Упала и замерла.
- Что же это? – удивился я, медленно успокаиваясь.
- Сдохла, - коротко сказала собака. Она ухватила кусок еды, с жадностью проглотила и снова спряталась внутри моего тела.
Я смотрел на неподвижного человека и думал, что природа совсем без любви создавала этих животных. Мало того, что они живут так коротко, они еще и умирают от простого падения на землю. Очень тяжело таким хрупким существам хранить себя для счастья, тяжело и невозможно. Может быть, они сами давно это поняли, поэтому и занимают свои жизни сиюминутными, суетными делами?
Собака никак не отблагодарила меня за мои старания, но я все равно был доволен, что спас ее детей от похищения. Честно сказать, в глубине души меня мучили сомнения, что этот маленький, улыбающийся человечек торопился с едой и молоком, чтобы убить собаку и забрать щенков. Я хотел поделиться своими мыслями с гордой собакой, но она увлеченно грызла упругий кожаный мешок с молоком и не слышала меня.
Наутро, я, как обычно, вылил лужицу воды перед мордой ворчливой мамаши, но она пить не стала. По всему телу собаки пробегали судороги. Ее колотила дрожь, она корчилась и стонала. Ее задние лапы перестали двигаться, а тело раздувалось, словно брюшко сытого комара. Нос потрескался, а уши вздрагивали, словно их кололи иглами. К вечеру она умерла. Подо мной лежали два бездыханных тела и во мне барахтались пять пушистых комочков.
Следующий день вернул мне ощущение счастья и осмысленности жизни. Все детеныши открыли глаза, словно, кто-то разрешил им взглянуть на мир. Они прозрели и истошно заголосили. Я вылил им воду, но она ушла в землю. Щенки без остановки скулили, они ничего еще не понимали. Пока собака была рядом, они не были такими шумными. Я пришел в ужас: эти дети еще совершенно не готовы жить. Они не могли сами найти себе еду и питье, они не осознавали того, что видят, они не понимали того, что слышат. Я воззвал о помощи. Я кричал, гудел и шумел, а сам думал об изменчивости этого мира. Как можно за один короткий день испытать радость и тут же впасть в отчаяние от собственной беспомощности?
На мой зов пришла маленькая, юркая лисица. Она напомнила мне собаку, но была еще меньше, с еще большими ушами и острой мордочкой, с песочного цвета шерстью и узкими, почти, как тростинки, ножками. Она пришла, обнюхала с интересом тела собаки и человека, потом заглянула в домик, где истошно пищали щенки, и сказала:
- Весело живешь, гигант.
- Помоги, - попросил я лисицу, пытаясь вложить в просьбу всю ноющую во мне любовь к этим плачущим и осиротевшим детям.
Лисица коротко хихикнула:
- Съесть легче.
- Не легче, - рассердился я, - я тебя вижу, ты знаешь. Когда-нибудь я натравлю на твою нору коршуна.
Лисица вильнула хвостом, лениво ответила:
- Испугал, боюсь. Ладно, я знаю, что у одноухой есть приплод, пойду, спрошу, может, возьмет на прокорм этих уродцев.
Она отбежала пару шагов, а потом добавила:
- Эти трупы через пару дней вздуются и соберут тучи мух и червей. Так что ты лучше подумай, как прибрать это все.
Тут лисица развернулась, воровато подбежала к собаке и откусила кусок из левого бедра.
- Ты с ума сошла?! – моему возмущению не было предела. Но остроносая лисица снова коротко хихикнула, поджала хвост и отправилась куда-то через долину.
Прибрать. Как я могу прибрать? Обратиться к коршуну страшно. Это такая птица, которая скорее пообедает живыми, чем околевшими. Грифов я не видел уже очень давно, они исчезли из низины реки, окружили людской термитник и там ищут себе корм. Но иногда мне кажется, что земля знает и чувствует меня. Иногда я не могу найти достойного объяснения тем удачам, которые сопутствуют моему размеренному жизненному пути. Мне снова повезло. Совершенно неожиданно на берегу, в тростнике зашевелился и вышел на песок большой крокодил. Он был изувечен, один глаз полностью отсутствовал, вдоль бугристой пасти был шрам. Он медленно приблизился к девочке, схватил ее за бок и так же медленно направился обратно в заросли. Остался один труп - собаки.
Щенки пищали, но их голоса начали ослабевать. Я ждал лисицу, а она исчезла без следа. Я стал увядать и терять надежду. Я сам хотел умереть, чтобы не быть свидетелем того, как эти только открывшие глаза щенки, будут умирать один за другим от голода и жажды. Уже ночью, когда щенки только иногда тихо всхлипывали, пришла новая лисица. Половина одного уха у нее была откушена. Она была еще более юркая, скорее более напуганная, чем первая. Но она знала, что от нее требуется. Без всяких разговоров, она забралась ко мне внутрь, обнюхала щенят, которые с новой силой заскулили и запричитали, потом она выскочила наружу, зубами ухватила мертвую собаку и отволокла ее на несколько деревьев в строну. Когда лисица вернулась ко мне в дупло, щенки быстро утихли, и я понял, что все будет хорошо.
- Спасибо, - сказал я и заснул спокойно и сладко.
Утром я понял, что проспал время росы, и очень расстроился, что не смог напоить спасительницу чистым глотком воды. Но лисица не нуждалась в моей заботе, она сама могла кормить и поить себя, она весь день провела в делах, то, копала нору у меня под корнями, то, убегала куда-то в сторону термитника, то, возвращалась, чтобы кормить щенков, то, сама ела внутренности мертвой собаки. Но я молчал, я был согласен терпеть дикое зрелище этой трапезы, только бы лисица не ушла прочь.
Ночь оказалась бессонной. Лисица затащила всех щенят в нору, где они теперь ворочались и кряхтели. Потом она принесла еще одного щенка откуда-то из долины, потом еще и еще. Теперь у меня было восемь детей и, пусть неразговорчивая, но очень смышленая мама.
Следующим утром я оценил мудрость лисицы. Из тростника снова появился изуродованный крокодил, он важно прогулялся мимо меня, постоял немного у дупла, словно прислушиваясь, а потом ушел. Лисица вынырнула наружу, проводила хищника взглядом, кашлянула и спряталась.
- Почему ты не разговариваешь? – спросил я, наконец, свою новую гостью.
- Она немая, - услышал я короткий знакомый смешок. Возле изуродованного тела собаки стояла первая лисица с выпачканным красным носом.
Тут же из норы выскочила моя немая мамаша и молнией кинулась на незваную визитершу. Но юркая лисица была быстрее и здоровее, она только отскочила в сторону и оскалилась в ехидной ухмылке:
- Это так ты благодаришь меня за новый дом, одноухая? Падаль пожалела? Погоди, вспомню я тебе твою жадность.
Одноухая только кашляла и скалилась, но ничего не говорила.
- Может быть, она беспокоится, что ты причинишь зло щенкам? – вмешался я, стараясь успокоить этих двух шустрых и обозленных самок.
- За еду она беспокоится, - хихикнула лисица, - вчера она так не скакала, когда я пришла к ней с новостью о тебе.
Одноухая мамаша встала возле разлагающегося уже тела, расставила тонкие ножки в стороны, наклонила свою острую пасть почти к земле и усердно показывала все мелкие зубы.
Юркая лисица еще немного посмеялась над ней, но больше не пыталась подойти к охраняемой добыче. Как только она ушла, мамаша вымазала себе всю шею гнилостными соками собачьего трупа и довольная забралась обратно в нору.
Я начал страдать от присутствия едкого запаха смерти. Он облаком окутывал все вокруг, он разносился ветром, он поднимался вверх, он стекал вниз в подземные воды и оставался привкусом болота в воде, которую несли мне корни, он был во мне. Мне стало казаться, что я сам начал разлагаться. Деревья, особенно такие, как я, не умирают так отвратительно, как суетливые животные. Природа одарила нас не только долгой жизнью, но и позволила нам умирать достойно, не вызывая отвращения у других. Часто мы уходим незаметно, иссыхая изнутри, без запахов, без язв и без разложения. Мы просто каменеем, теряя соки. Определенно, мне повезло больше, чем животным, и больше, чем другим обычным деревьям. Я любил себя и благодарил природу!
Вечером из термитника появилась группа людей. Они брели по дороге зигзагами, они тревожили заросли тростника, они звали и искали кого-то. Когда они подошли ближе, я понял, что они ищут ту девочку, которая пару дней назад, улыбаясь, принесла молоко и еду для ворчливой собаки. Люди подошли ближе, среди них была длинноволосая женщина, заливающаяся слезами. Я понял, что это мать. Она рыдала навзрыд, истерично, без устали, а когда люди увидели остатки растерзанного собакой кожаного мешка, мама-человек упала без чувств. Поднялась суета, другие женщины заплакали и закричали, мужчины воинственно начали осматривать окрестности, бить по тростнику палками, ковырять землю, ругаться и кидать камни в воду. Я уже видел такое поведение людей. Я уже знал, как они страдают, когда теряют кого-то из своих любимых. Они ведут себя так всегда, если их соплеменник умирает сам, а не убит ими же.
Придя в себя, длинноволосая мама снова заплакала. Она на коленях подползла ко мне и начала так жалостно, так сердечно умолять меня помочь найти ребенка, что я готов был расколоться на части, чтобы вернуть ей ее детеныша или объяснить, что случилось. Женщина плакала подо мной долго, кланялась и орошала слезами сухую землю, а я стоял истуканом и притворялся, что ничего не понимаю, не вижу, не слышу и даже не дышу. Мне было стыдно. Теперь мое сердце подсказывало мне, что люди в большинстве своем не злые, и способны на любовь, хотя до сей поры мой опыт убеждал меня в обратном.
Лисица внутри меня замерла, но щенки ворчали и беспокоились. От шума и крика вокруг они начали пищать, и как ни пыталась успокоить их мамаша, они скулили громче и громче. Наконец, кто-то из людей услышал и обнаружил нору. Они моментально решили, что именно то животное, которое прячется в норе, утащило их бедную девочку. Тут же в нору полетели камни, люди стали тыкать горящие факелы мне под корни. Звериная ярость обуяла всех. Если бы сейчас лисица показалась наружу, то они разодрали бы ее на части. Они растерзали бы и каждого щенка, не испытывая ни жалости, ни милосердия. Они умели ненавидеть так, как не может ни одно другое животное. И я испугался этих людей. Я испугался и начал шуметь и раскачиваться.
Уже наступила ночь, эта была одна из тех последних безветренных и ясных ночей, которые бывают перед наступлением осени. На фоне спокойно спящей природы, мой раскачивающийся огромный силуэт производил страшное впечатление. Люди остановились, попятились, а потом побежали от меня, словно от кошмара. Когда все затихло, лисица, не переставая кашлять и задыхаться, выволокла всех щенят наверх, лизнула мой корень и начала копать еще одну нору.
Я трепетал несколько дней от невыразимого счастья. Этот молчаливый способ, который выбрала одноухая лисица, чтобы сказать спасибо, был лучше любого другого, самого красноречивого. Мне чудилось, что я чувствую теплый шершавый язык на себе, а от этого ощущения у меня ускорилось сокотечение и на ветках появились первые в моей жизни завязи цветов. Да, я совершенно перестал подчиняться правилам природы и решил зацвести на пороге осени, когда солнце уже съело всю зелень вокруг и вытравило все краски. Я решил принести в эту низину новые ароматы моего счастья.
Лисица была трудолюбивой и настойчивой. Она одна создала целую сеть туннелей, которые ветвились подо мной. Щенки росли, ползали по норам и урчали довольно и весело. Им понравилось жить.
Снова пришла юркая гостья. Теперь моя мамаша встретила ее спокойно, без оскала, поэтому мне даже удалось поговорить с хихикающей и шустрой знакомой. Она ехидно рассказала мне, что моя лисица потеряла ухо, когда люди травили их семейство собаками. Тогда же убили самого сильного самца стаи. И все, кто мог, разбежались, бросив одноухую с ее только что появившимися на свет детьми. С того дня одноухая лисица молчит, враждебно встречает всех своих собратьев, и ненавидит собак, и людей. Я еще нежнее начал относиться к этой маленькой лисичке, пережившей столько страданий. Рядом со мной она начала успокаиваться и даже иногда радоваться. Так мы и жили, пока не вернулись люди.
Комментариев нет:
Отправить комментарий