11
Несколько дней во двор выбегали только женщины, чтобы отполировать золотые фигуры львов и вымыть пол. В самом доме стало тише, и ночью никто не пел и не танцевал. Ко мне снова вернулось созерцательное расположение духа. Созерцать было особо нечего, кроме жуков и бабочек, которые иногда заглядывали из большого соседнего сада в наш двор. Я начал скучать и оглядывать округу. С одной стороны я мог видеть наполненную до краев реку. Отсюда ее воды казались темно-синими и чистыми, но я помнил вкус этой воды. С другой стороны, за садом с пальмовыми аллеями, видны были глиняные и каменные дома, колоннады, колодцы, небольшие постаменты с монументами в виде солнечного круга, широкая дорога, еще сады и несколько искусственных прудов и озер.
По дороге ездили и ходили люди, на небольших площадях днем всегда было многолюдно, во дворах домиков бегали дети и животные. Я наблюдал за жизнью людей, и жизнь эта показалась мне счастливой. Они целыми днями спешили, уставали и весело отдыхали вечером, любили, ссорились и мирились. Столько эмоций и переживаний, сколько могли переварить люди за один единственный переход солнца от восхода к закату, не смогли бы выдержать ни один волк, коршун, ибис или даже дерево-исполин. Зачем им понимание? Зачем им счастье? Эти медленнотекущие вещи даже не успевают накрыть крылом их сознание, как уже наступает ночь либо временная, либо вечная.
В одно утро во двор вынесли огромные букеты цветов, несколько десятков курительниц с маслами и травами, выпустили бестолковых крикливых павлинов, натерли до блеска носы львам, зеркально отполировали пол, принесли кружевные клетки с маленькими щебечущими птичками. Все затихло.
Потом двор наполнился широкоплечими, блестящими мужчинами. Они выстроились вдоль всех стен и замерли, сложив руки крестом на груди. Затем вынесли на плечах огромное золотое кресло. В кресле восседала сытая холеная женщина, укутанная в сверкающие пунцовые материи и увешанная украшениями, словно дерево плодами.
Несколько молодых темнокожих мужчин окружили поставленное посреди двора кресло, соорудив над ним навес из огромных опахал. Совершенно юные мужчины, преклонив колени, замерли в неудобных позах по бокам от кресла, держа на согнутых руках подносы с яствами и напитками. Вся церемония появления новой женщины во дворе дома была похожа на появление длинного питона из дупла. Он выползает, тянется и продолжается, вызывая любопытство о наличии кончика хвоста. Потом появились женщины. Они грациозно уселись на ступени крыльца, оседлали львов и заняли скамейки. Мужчины, одетые в коричневые с золотом кожи, вынесли два тяжелых стула, с ножками в виде золотых львиных лап и мордами этих хищников на подлокотниках. Высокие спинки стульев украшали солнечные диски. На сиденьях лежали одинаковые алые подушки.
После торжественного выноса стульев, выплыли одинаковые, черноволосые, в полупрозрачных одеждах жрицы, опутанные сонными и усталыми змеями. После этого на крыльце появились фараон и его тяжелая беременная супруга, которые важно уселись на стулья. Три женщины, молча, сидели друг против друга и не двигались. Систрумы какое-то время нервировали тишину, а потом синхронно, на сильном «там» умерли.
- Да, здесь лучше, - сразу проговорила женщина в золотом кресле.
- Здесь не так жарко, - ответил ей фараон.
- Так еще раз повторяю, что ваше невнимание к происходящему может плохо закончиться.
- Мама, какое невнимание? Мы все знаем.
- Я нисколько не сомневаюсь, что вы все уже сами знаете, что советы вам не нужны и вы сами себе советчики…
- Мама, - хотел что-то вставить фараон, но женщина властным жестом остановила его.
- …только не забывайте, что я даже не ваш друг, я твоя мать, мало того, я уже достаточно видела в этой жизни, чтобы понимать, на что следует обращать внимание, а что можно и опустить. Сейчас я вам говорю, что ситуация накаляется и, если ты, - она указала длинным пальцем в лицо фараона, - не примешь меры, то очень скоро у стен города будут стоять армии тупоголовых крестьян и купцов, за спинами которых будут нашептывать проклятия жрецы.
- Мы знаем это, мама, - мягко проговорил фараон.
- Я уверена, что вы все знаете. Понятно, что я вам уже не нужна, и слушать меня стало теперь мучительно, я это вижу по вашим лицам.
- Ну, что ты говоришь, мама?
- Я говорю то, что вижу.
- Мы уже начали платить армии из нашей казны. Мы учредили новый налоговый департамент, мы почти закончили строительство храма Солнца и ведем активную работу среди подданных, разъясняя им, что если они не поклонятся Атену, то нас снова постигнет град небесный и накроет вечная мгла.
- Да, я слышала ваших говорунов, отвратительно, слабо, безвольно. Все их речи рассыпаются в пух и прах, как только на площадях появляется любой более или менее красноречивый жрец и обсмеивает все аргументы ваших глашатаев. А знаешь, почему жрецы так легко затыкают за пояс ваших просветителей?
- Нет…
- Потому что жрецы гораздо лучше понимают струны души нашей. Они отлично пользуются теми страхами человека, которые видят в каждом из нас с самого рождения. Они пугают людей вечным небытием, если те забудут Анубиса, они доводят их до слез, угрожая войнами, если люди отвернуться от Секмет…
- Но это глупо, все видели, что когда солнце решило оставить нас, оно не дошло до середины неба и не стало Амоном. Любой сколько-нибудь разумный человек понимает, что не Амон отвернулся от нас, а Атен.
- Ты все время, мой царствующий ребенок, забываешь главное: неважно Амон или нет, важно, что твои новые жрецы сюсюкают и не имеют никаких рычагов воздействия на людей. Посмотри на них, - мать обвела взглядом неподвижные фигуры свиты, - посмотри на них… Ты считаешь, что без страха быть выпоротым или забитым камнями, они бы сейчас так послушно служили тебе?
- Знаете, - резко вступила в диалог беременная красавица, - не всегда политика страха и унижения приводит к благим результатам. Нас, как вы помните, тоже пугали и унижали, разве это сделало кого-то послушнее?
Женщина в золотом кресле только выше подняла голову, но свой ответ адресовала фараону, словно и не услышала вопрос красавицы:
- А за артистами и зодчими вы следите? Вы видели эти картинки и слышали песенки, которые начали распевать в городах и деревнях?
- Какие именно? – спросил фараон, положив свою руку на руку супруги.
- Какие? – вскинула надменно брови женщина в кресле: - картинки с изображением фараона с женской фигурой, например. Картинки с портретами фараона с карикатурно вытянутой челюстью, но женскими бердами? Песенки о двух гибридах, которые словно двуполые улитки, сами себе и муж и жена?
- Улитки? – спросил фараон.
- Да, представь себе, улитки. Не отвлекайся на мелочи, я говорю о важных вещах. Если вы не пресечете подобные смешки и намеки, то никто, даже самый последний раб, не будет воспринимать вас с подобающим уважением и почитанием!
- Так ты хочешь, чтобы мы…
- Я считаю, - тут она демонстративно и с вызовом чуть склонила голову в сторону супруги фараона, - что вам следует провести несколько громких процессов над жрецами, утихомирить особо талантливых мастеровых, отрубив им ручки и посмотреть, какие из богов согласятся защитить их от гнева самого фараона!
Бедный фараон только тяжело и глубоко вздохнул. Мать подождала ответа от ребенка, но потом нетерпеливо, сердито щелкнула пальцами и вся первая группа людей пришла в движение. Носилки подняли, фигуры с подносами подскочили и выстроились за спинами мужчин с веерами, солдаты отделились от стен и встали колоннами перед высоко поднятым креслом. Свита фараона и царицы тоже пришла в движение. Фараон встал, низко поклонился вознесенному к небу золотому трону, подал руку супруге. Беременная женщина поднялась, кивнула только фараону и скрылась в доме. Женщины последовали за ней, а мужчины быстро унесли в дом тяжелые стулья.
- Мама, ну что ты сердишься? – сказал фараон, высоко поднимая голову к небу, чтобы видеть лицо матери.
- Ничего, - раздраженно и громко отчеканила мама, - такое впечатление, что это мне нужно заботиться о вашей сохранности и о порядке в стране, а вы только строите мне разные физиономии, кривите губки и даже не прощаетесь, когда уходите!
- Ты понимаешь, что ей тяжело?
- Я не понимаю… Поставьте! – Кресло опустили на землю. Солдаты снова прилипли к стене, подносы зависли по бокам кресла: - Я позволю себе заметить, что родила не одного ребенка, имею опыт управления страной, и при этом умудрялась контролировать свои эмоции и оставаться в рамках приличия!
- Мама, пожалуйста, не ругайтесь вы друг с другом. Завтра будет церемония в храме, как ты будешь ее вести и просить здоровья и долголетия нашему первенцу, если у вас у обоих такое враждебное настроение?
- У меня нормальное настроение, я никогда не нападаю, если ты помнишь. Но я имею право требовать к себе того отношения, которое я заслужила, будучи вдовствующей царицей, матерью фараона, принцессой по крови!
- Вот этим ты и обижаешь ее…
- Вот как?!… Я обижаю твою капризную и неблагодарную супругу тем, что напоминаю ей о разнице в происхождении?
- Как я устал от всего этого…
- Это я устала… Пусть над вами смеется весь мир, мне надоело. Не хотите слушать, молитесь, чтобы ваш Атен протянул вам руки защиты. Только, дорогой мой ребенок, я не верю в помощь богов, если сам человек в бездействии!
Она снова щелкнула пальцами, кресло подлетело вверх на плечи носильщиков, солдаты выстроились в колонны и четким шагом покинули двор.
Фараон медленно, рассеяно подошел к воде, долго разглядывал свое отражение в неверной глади озера, а потом шмыгнул носом и уронил несколько дождинок на мраморный пол.
Я чувствовал, что эта женщина в мужском наряде слаба и страдает. Она напомнила мне порхающую стрекозу, которую заперли в теле тяжелого жука-навозника. Она рвется летать и радоваться, а ее заставляют ползать и толкать перед собой огромный вонючий ком. Она впервые подняла огромные черные глаза на мой могучий ствол, задержала взгляд на красных зарубцевавшихся ранах, а потом встала и, сутулясь, медленно поплелась к дому. Задержалась перед огромными дверями, выпрямила спину, вскинула неестественно высоко голову, будто прыгнула в кратер кипящего вулкана.
Вечером было тихо. Воздух остыл резко, сразу. Капли воды забарабанили по двору неожиданно и тяжело. Песок, принесенный ветром из пустыни, грязными пятнами растекался по белому мрамору. Зелень деревьев покрылась желтоватым налетом пыли, поблекли и грустно опустили головки цветы. Нас с кедром ветер кусал только за верхушки, нижние же части стволов намокли и блестели от удовольствия. За одну ночь природа стерла все следы заботливой людской уборки. Все рукотворные красоты так же мимолетны и бессмысленны для земли и неба, как и само существование суетливого человека. Просто корм, питательная среда, но страждущая и надеющаяся. Так странно…
Комментариев нет:
Отправить комментарий