16
И наконец, я услышал скрип песка по днищу корабля. Измученное плаванием судно раскачивалось на волнах, подлетая вверх, ухаясь вниз, врезаясь носом в песок и снова отскакивая назад на вершину новой волны. За бортом рокотал прибой, на палубе царила тишина, а в трюме томился неизвестностью уставший я.
Мне оставалось только объяснять самому себе, что все меняется, ничто не бывает вечным, плавание мое закончилось, скоро закончится и время моего заточения. Я постарался, как можно меньше переживать и думать о настоящем, и чтобы сохранить остатки сил, развлекал себя воспоминаниями о дождях, снегопадах в лощине и даже разливах невкусной реки.
Не знаю когда точно, но однажды они все-таки нашли меня. Смуглые, юркие, с изувеченной наколками и украшениями кожей, люди бегали по кораблю, заглядывали в каждый угол, за каждую перегородку. Когда они увидели меня, то долго совещались, качали головами и размахивали руками. Но я уже обрел спокойствие, так как знал, что скоро эта суетливая стая вызволит меня из темного трюма, и я снова увижу солнце.
Вытаскивали мое тело долго и не самым простым способом. Люди ломали стены корабля, чтобы получилась дыра, способная выпустить меня на свободу. Потом снова были веревки, больно впивающиеся в кору. Но за время моего путешествия я так иссох, что врезающиеся в меня канаты уже не вызывали кровотечения. Меня освободили, выволокли на песок, и оставили лежать на влажной и новой земле. Какой головокружительной показалась свобода. Небо встретило меня ослепительной синевой, воздух дурманил влажным ароматом пресной воды и растений. Во мне все немного покачивалось внутри от долгого плавания, но, в общем, я пребывал в эйфории, нежась на крыльях абсолютного счастья. Я был счастлив, сильно, буйно, по-настоящему.
Когда меня тащили через густой, влажный, наполненный жизнью лес, я почти плакал от радости. Новая земля была добра к живущим на ней и щедро дарила им возможность цвести и плодиться. Это был рай, теплый, влажный, живой.
Меня притащили на большую поляну, застроенную глиняными домиками, каменными пирамидами, и пальмовыми шалашиками. Вокруг собрались все люди этого термитника, с удивлением рассматривая мои усохшие корни, голые ветки, измученное тело, цокали языками и покачивали головами. Потом ко мне подошел человек, увешанный птичьими перьями и бусинами. Он внимательно и серьезно осмотрел меня, помахал надо мной пушистым веером и побрызгал на меня водой из деревянной резной кадушки. После этих бессмысленных движений люди, наконец, занялись тем, что давно уже должны были сделать. Они начали обливать мои корни чистой, до боли вкусной водой. Потом закутали в мокрые тряпки и оставили так на несколько дней. Я готов был пить бесконечно много, но мокрые тряпки только раздражали мою жажду, и я почти гневался на садизм этих мелких и жадных животных. Я чувствовал воду, хотел пить и распухать от воды. От этой мучительной жажды пульс жизни во мне участился, кровь медленно превратилась из густой смолы в жидкие соки и потекла, разрывая слипшиеся ткани тела. Я оживал через боль и страдания.
Однажды меня снова обмотали веревками и всем термитником, с помощью бревен и подставок, подняли вертикально и опустили в огромную, мягкую яму. Это был день настоящего праздника. Большая яма заботливо приняла и спрятала мои корни. Земля была влажной, пьянила чистой водой. Лес, густой и высокий, избавлял от одиночества. Солнце было теплым, но не палящим. Я не мог и не смел желать ничего большего, но меня ждал еще один удивительный сюрприз.
Когда моя голова взлетела над густым темно-зеленым лесом, покрывающим собой, словно щетиной всю спину земли до горизонта, то вдали, на самом дальнем холме я увидел еще одного великана. Он гордо возвышался над буйной растительностью леса, и, казалось, приветствовал меня медленным покачиванием пушистой зеленой кроны. Я не один, я не один! Эта короткая мысль ослепляла меня несколько дней. Я не один! Кажется, я не смог в такой короткий срок вынести такое количество счастья, поэтому обмяк и впал в забытье.
Когда я вернулся в мир солнца и влаги, то сразу нашел на горизонте силуэт гиганта. Мы качали друг другу головами почти весь день. Теперь даже люди, которые бегали подо мной, не раздражали. Я испытывал к ним чувство благодарности за мое спасение и переселение. Я безропотно терпел их детские забавы, когда они обвешивали мое голое тело огромными змеями, перьями и чужими цветами, веря в то, что я представляю собой символ жизни и роста. Да, я могу вполне быть деревом жизни. Сколько раз уже мне приходилось возрождаться из трухи и окаменелости. Сколько раз я переживал перемены и оставался беречь себя для счастья. И вот мое терпение и смирение вознаграждено, я дождался и нашел свой райский уголок на планете.
Я так был погружен в собственные восторженные мысли, что достаточно долго не видел и не осознавал происходящего вокруг. Счастье пеленой закрыло от меня реальность. Я существовал в мире собственной радости. А когда, насытившись ею, я вернулся к созерцанию мира вокруг, то с удивлением обнаружил, что мой рай был настоящим адом для многих других живых существ.
Конечно, первыми на кого я обратил свое пристальное внимание были люди. Они очень сильно отличались от тех людей, которых я знал до этой поры. Люди в этой части планеты делились на две стаи: в одной были высокие и упитанные, в другой - мелкие и жилистые. Общее было одно: чем старше становились они, тем больше и изощреннее были разукрашены их тела рисунками и орнаментами.
Как и много-много снов назад, в лощине, люди снова начали приходить ко мне с ритуальными подношениями, с тем чтобы, поплясав и побубнив что-то очень однообразное у меня под ногами, вспороть тесаком мне кору и наполнить резные миски истекающей из раны кровью. Пусть изменился ритуал, пусть перед экзекуцией эти люди ласково и уважительно кланялись и извинялись передо мной, но результат был тем же: люди снова мучили. Каждое полнолуние вокруг меня собирались большие и маленькие люди, и каждый новый оборот луны был отмечен моими алыми слезами.
После стая удалялась на холм, где была выстроена каменная пирамида, напоминавшая мне постройки людей в долине невкусной реки. С вершины этой пирамиды всю ночь звучали барабаны, слышались голоса и крики. Я рад был, что эта стая избавила меня от созерцания ритуального изуверства. Я знал, что на алтаре пирамиды люди колют друг друга иглами, выписывая на телах загадочные и бессмысленные по существу символы. Я был счастлив, что не являюсь очевидцем этого безумного торжества живописи.
Ночью, в темноте густого и влажного леса, я вдруг открыл в себе новое чувство: усталость. Это состояние я определил как другую сторону страха. Она появляется, когда ты не хочешь больше перемен, когда ты видел много повторяющихся события, только с разными героями, когда внутри появляется и тут же гаснут переживания, когда нет больше удивления… Когда не находишь новых причин для радости. Желание покоя и равновесия я назвал усталостью.
Но, с грустью, я должен был сказать себе, что перемены приходят с такой же неизбежностью, как приливы океана. Пребывая в тоске о постоянстве, я устал и не желал больше никаких впечатлений.
Местная стая имела совершенно уникальные правила общежития. Мужчины большеголовые и высокие говорили на одном языке. Мелкие и жилистые мужчины говорили на другом. А женщины обоих племен говорили на третьем. Все они прекрасно понимали друг друга, но отвечали и разговаривали каждый на положенном ему наречии. Смешные казусы происходили с детьми, которые путались большие они или маленькие, женщины они или мужчины.
Дети вызывали во мне жалость. Их хрупкие головки с самого рождения окольцовывали в железные обручи, которые добавлялись по мере роста ребенка. Головы детей деформировались и становились неестественно вытянутыми вверх, словно коконы гусениц. Дети росли нервными, плаксивыми, с выражением страдания на лицах.
Впервые я наблюдал очень четкую организацию взращивания молодого потомства. Каждое утро женщины, высокие и маленькие, собирали в стаю всех своих многочисленных окольцованных обручами детей и передавали их жилистым коротышкам мужчинам. Мужчины уводили галдящих и скулящих отпрысков в глиняные домики, где методично повторяли им те небольшие знания, которыми владели сами. Мужчины учили подрастающее поколение рисовать символы-буквы, заставляя страдающих головной болью детей, старательно и прилежно вырисовывать одну и ту же букву по несколько раз. Занятия писанием-рисованием проходили в домике, где на полу была рассыпана вулканическая пудра темно серого цвета. Детям выдавали небольшие заостренные палочки, которыми те неумело выводили схематичные образы животных на поверхности утрамбованного пепла. Потом детей переводили в соседний домик, где проходили уроки резьбы по камню.
После занятий, детей, покрытых белым слоем пыли, выводили во двор и обливали водой. Дети громко кричали, фыркали и смеялись. Это был их самый любимый час. Потом мокрых, но развеселившихся детей собирали в кучу, чтобы начать спортивные занятия. Они прыгали через препятствия, метали ножи, кидали камни и копья, кувыркались, играли в мяч, гоняя его по периметру двора. Потом игры переходили в охоту. Детей разбивали на небольшие стаи, и они разбегалась по лесу, каждую вел за собой один из учителей. Через какое-то время все возвращались обратно, увешанные добычей. Кто-то приносил лемуров, кто-то тапиров, кому-то даже могло повезти с кабанчиком. Чаще всего улов состоял из мелких лесных птиц или ящериц. Так они проводили время до тех пор, пока одежда не становилась сухой.
Потом их снова собирали в кружок, и начинался урок садизма. Один из мужчин клал в центр круга мелкое животное или птицу, отрубал или сворачивал ему голову и потрошил, раздавая детям внутренние органы жертвы. Дети эти органы рассматривали, передавали по кругу и с серьезным видом делали предположения о погоде на завтра, об урожае на будущий год, об извержениях вулкана через три столетия. После этого урока детей подводили ко мне и рассаживали полукругом. В тени моей трещины вставал учитель и гипнотическим монотонным голосом вещал детям об истории дерева жизни, то есть моей. История была совершенно бездарной и глупой, но для юных отпрысков эта была самая интересная сказка на свете. Они зачарованно смотрели на гигантскую мощь моего тела и верили в то, что я видел первый день рождения планеты.
Потом их снова уводили в домик, где они продолжали учиться рисовать знаки на темно-серой пудре, а потом наступало время нехитрого обеда. Во дворе выставлялись большие глиняные чаши, в них варились бобы с игуанами, курицей или кабаном, с тем мясом, которое было поймано во время спортивных уроков. Когда трапеза заканчивалась, детей снова загоняли в домик, где учили обрабатывать камень. Дети к тому времени были уже совершенно синие и уставшие, поэтому многие начинали капризничать и плакать. Тогда с ними проводилась назидательная беседа о великом воине, достойном соперничать с самым быстрым и хищным зверем на земле, который достиг совершенного контроля над своим телом только за счет тренировки воли. Некоторые дети поддавались этим уговорам и с новым приливом сил ковыряли известняк острыми ножами, а некоторые наотрез отказывались брать в руки инструменты и работать.
Тогда один из взрослых разматывал свой тюрбан, обнажая продолговатую голову, мочил кусок длинной ткани в воде и бил этой мокрой тряпкой непослушных детей по рукам и ногам. Каждый день взрослый, который должен был снимать с себя тюрбан и наказывать детей, был другим, словно среди воспитателей была какая-то оговоренная заранее очередь. Детей наказывали, те кричали, но потом сдавались и шли работать с остальными. Только один мальчик напоминал мне волчонка. Он изо дня в день доводил мужчин до гнева. Его секли мокрыми тряпками по изуродованной обручами голове. Но он только злился, кричал еще сильнее и вовсе отказывался повиноваться.
Через какое-то время мне показалось, что взрослые мужчины устали от борьбы с демоническим ребенком, поэтому они стали реже замечать его, словно стараясь избегать конфликтов, а мальчик стал заниматься только тем, чем считал нужным заниматься.
В этой войне за право на самостоятельность победителем пока стал ребенок. Остальные дети прониклись глубоким уважением к этому несгибаемому собрату и при любой возможности собирались вокруг него стайкой. Мужчины – воспитатели, молча, и недобро наблюдали за новым лидером, явно давая понять, что еще придет час, когда жилистые мужчины продолжат неоконченный разговор с этим учеником на тему, кто в стае главный.
Комментариев нет:
Отправить комментарий