15
Потом было полное затмение солнца, которое уже не пугало, не тревожило. После него, на опустевший город неожиданно напал ураганный ветер с песком. Он пробежал по гулким каменным улицам, повыл в распахнутые слепые окна, засыпал песком когда-то начищенный мрамор и скрылся на другом берегу реки. Я остался одиноким призраком ушедшего отсюда времени, наступило ничто. Любой другой менее мудрый и самодостаточный живой организм загрустил бы и впал в глубокую депрессию от окружающих пустоты и молчания. Любой другой, но не я. Впервые за многие и долгие годы я расслабился и сладко заснул, так же как спал в холодные зимние дни моей сказочной жизни в горной лощине.
Погружаясь в мир грез, я обрел еще один навык – способность осознавать бессознательное. Мне казалось, что я тону в радужных волнах света и звуков. Меня раскачивала и накрывала собой ласковая пелена чужих мыслей. Я дрейфовал в этом море разноцветных бликов, вздрагивал от неожиданных легких разрядов молний, вздрагивал и снова расплывался мягкой расслабленной массой впитывающей губки. Я думал, что ко мне пришел прекрасный и самый яркий сон. Когда еле слышный треск разрядов и почти неощутимые прикосновения радужных молний начали складываться в меняющиеся картинки, я стал внимательно следить за возникающими образами.
Вот появилась женщина с прекрасными глазами, которая с отчаянной надеждой всматривалась в небо, прося о счастье для своего мирно спящего ребенка. Ее глаза были наполнены такой жертвенной любовью, такой неукротимой надеждой, такой глубокой верой в светлое будущее своего единственного сына, что они были невыразимо прекрасны. Я погружался в них, как ныряет в воду истомившийся от жажды скиталец. Я падал в этот бесконечный головокружительный омут, падал и падал, пока женщина с малышом не переплавились в фигурку худого нестриженого юноши, сочиняющего для себя забавную героическую поэму о спасении всего мира от Зла, где главным героем, конечно же, был он сам.
И тут я понял, что мне открылась возможность не только наблюдать за внешним ходом событий на земле, но и впитывать, улавливать некоторые грезы и мечтания окружающих меня. Я проникал в чужие мысли и тайны так же, как когда-то мой сосед-исполин мог знать и видеть мои мысли.
У юноши удлинился нос, и он стал огромным стервятником. Несчастная птица томилась от одиночества и жаждала найти свою единственную и постоянную спутницу. Он повернул голову, расправил крылья и оказался огромной гориллой с серебристой спиной. Это мощное и властное животное не могло заснуть, ворочаясь от беспокойных мыслей о сохранении своей группы, о долгом пути на новое место, о нехватке еды и о многих других опасностях, которые подстерегают всех его сородичей. Он боялся, что не сможет их уберечь.
Обезьяна медленно перетекла в форму полного и рыхлого мужчины, который страдал, что потерял любовь собственной жены, но при этом все равно желал этой дорогой его сердцу женщине только добра. Совсем юная, по-детски пухлая девушка представляла себе истории о прекрасном возлюбленном, который никогда не отступится, никогда не оставит ее, никогда не предаст, а будет любить и беречь, будет причиной счастья... Девушка окаменела и стала острой и рыжей скалой, которая жила еще медленнее, чем я, и все равно надеялась, что однажды ее одиночество будет прервано. Она взывала к глухой и молодой сосне, прижившейся в старой расселине, чтобы та научилась понимать тихий голос камня и стала бы приятной собеседницей изнывающей от грусти скалы.
Я тонул в этих образах. Я стал не только видеть, слышать, чувствовать и понимать, я начал осознавать скрытое. Именно этот новый мир грез и молитв стал для меня откровением и привел в замешательство. Я не мог найти разумного объяснения, почему реальная жизнь так противоречит жизни внутренней? Почему действия людей и животных так отличаются от их скрытых порывов? Почему все мечтают о мире и счастье, а живут в страхе и страданиях?
Неужели и во мне, как в каждом живом организме, рожденном землей, живут два разных сознания: одно рвется и стремится к свету и любви, а второе мрачно щелкает зубами и впивается когтями во все, что имело неосторожность встать на дороге? Где наша настоящая реальность? Здесь ли мы находимся? Есть ли вторая Земля-близнец, где многоцветный и полный нежности океан любви является главной реальностью, а жестокость и суетность владеют только думами и грезами живущих на ней?
Я упивался вкусом и светом чужих снов и надежд, я наполнял свое затвердевшее сердце новой кровью тепла, доброты и сочувствия. Во мне происходило очищение, я расцветал, я снова захотел жить и хранить себя для счастья, но теперь я был готов делиться этим счастьем с другими. Я полюбил всех окружающих меня существ. Этот момент я запомнил как самое священное откровение мироустройства.
А потом я заснул. Разноцветье образов и звуков постепенно теряло свою яркость и насыщенность, наступила мягкая ночь и нежное молчание. Я спал и чувствовал, что слегка покачиваюсь вверх-вниз, будто на поверхности огромного озера.
Я так глубоко ушел в лабиринты темноты и забытья, что очень долго не мог вернуться в измерение солнечного жаркого дня. Но еще в воронке ватного сна я почувствовал, что волны, которые ласково убаюкивали и раскачивали мое тело, словно тихое и ровное дыхание самой земли, неожиданно стали резкими, сильными, причиняющими боль моим корням. Когда я снова начал видеть солнечный диск в бело-синем небе, когда в мареве раскаленного воздуха появились очертания реки, я все равно не мог понять, что заставляет меня так сильно раскачиваться в разные стороны. Когда я еще ближе подошел к границам реального мира, то понял, что в центре обмелевшей реки красуется огромный резной корабль, украшенный позолоченными диковинными фигурами. Потом я заметил множество людей, которые сильно разнились между собой, как волки и собаки. Одни были одеты в привычные для меня белые ткани или кожаные с металлом юбки. На них были шлемы с перьями, а на поясах красовались длинные ножи. Другие были практически голыми, но кожа их лоснилась и была испещрена узорами и шипами из костей и металлических гвоздей. Эти новые люди напомнили мне о той человеческой стае, которая когда-то давно, в горной лощине, нарушала спокойствие нашей мирной и тихой жизни, пытая великанов, высасывая из нас соки, а потом мучая друг друга раскаленными иглами.
Когда я полностью обрел ясность понимания, то ужаснулся. Несколько сотен людей раскачивали мое гигантское тело, выкорчевывая его из земли. За время моего сна люди успели раскопать и оголить мне корни, соорудить длинные деревянные носилки подо мной, а теперь с усердием муравьев качали меня из стороны в сторону, пытаясь свалить на землю. Я пришел в ужас. Мне так было хорошо в последнее время, так спокойно. Я привык уже к этому опустевшему брошенному городу, я сжился с этой рыжей землей и мутной рекой. Я дрожал от беспомощного гнева, оттого что суетные, ничтожные, слепые сознанием людишки осмелились тревожить меня. Я содрогался от обуявшей меня ненависти и злобы. Когда меня крутил и вертел ураган, когда меня швыряло восставшее море, я так не возмущался, потому что признавал за ними грозные силы. Но власть людей надо мной я ни признать, ни принять не хотел.
Дрожь гнева волной прокатилась по мне от корней до верхних веточек кроны. Люди отбежали в стороны, раздался ужасный скрип и скрежет, все пошло кругом, и я всей многовековой массой упал на деревянный настил. Я упал так сильно, что из давнего шрама, оставленного мне на память беснующейся молнией, потекла ручьями кровь. Она густыми каплями сползала по коре на грубые доски, стекала в щели и с глухим звуком падала в сухой, жадно заглатывающий любую влагу песок. Местные люди, те с которыми я уже привык жить рядом, испуганно и с сочувствием разглядывали мою кровоточащую рану. Новое племя напротив, выражало бурную радость и звериный восторг, прыгая вокруг меня, обмазывая кожу друг другу алым соком, скаля зубы и причмокивая губами. Они почти танцевали, пока тащили деревянные носилки по рельсам из округлых камней к реке. Это племя было более организованно, чем местное. Люди слажено дергали веревки носилок, каждый раз на самый громкий крик песни, которую они все хором выкрикивали. У них отлично получалось. Местные жители с интересом и, со страхом наблюдали за этими новыми, раскрашенными, дикими и мощными гостями из чужой земли. Это было похоже на встречу обычных муравьев с армией рыжих и более крупных.
Когда носилки одним концом плюхнулись в воду, то сразу застряли в илистом дне реки. Камни подкладывать под настил не стали, теперь сами люди, выстроившись колонной по бокам от меня, обмотав плечи веревками, на самый короткий звук в песне, дергали вверх мое ложе, поднимая мою намокшую крону над поверхностью реки. Так они шагали по воде, не страшась ни крокодилов, ни пиявок, пока не погрузились по пояс. От корабля отделилось несколько легких лодочек, каждая была привязана канатом к борту большого судна. Пока лодочки приближались к нам, люди-носильщики подготовились к новому маневру. Как только лодочки подошли к нам на расстояние весла, несколько человек отделились от моих носилок и поплыли к лодочкам привязывать по две веревки к каждой. Остальными веревками опутали мой ствол, пытаясь привязать меня как можно крепче и туже к самим деревянным носилкам. Когда люди отошли от меня в сторону, мои корни тут же ушли под воду, а верх кроны оставался над поверхностью. Веревки, привязанные к лодочкам, натянулись, и носы лодочек начали отрываться от воды. Но люди нового племени оказались удивительно находчивыми. Они уцепились руками за борта лодочек, придавливая своим весом суденышки к воде. Снова на резких звуках песни все одновременно задвигались: люди в лодках ударили по воде веслами, люди по бокам лодок одновременно оттолкнулись ногами, вспенив воду, люди на корабле разом дернули канаты к себе. Удивительные муравьи, непобедимые.
Когда меня подтащили к большому кораблю, носилки привязали к нему, оставив мое величество тащиться по воде, лежа на мокром плоту, словно болтающийся хвост. Я ощутил горький привкус обиды. Да, меня задело, что люди не удосужились уложить меня по центру корабля, а оставили болтаться позади, словно не очень редкое полено. Я страдал. Корабль двинулся вниз по течению и вскоре вышел в море. Недалеко от берега красовались несколько гигантских кораблей, рядом с которыми этот большой корабль казался игрушечным. Мы подошли к гигантам, и меня, наконец, втащили на борт самого большого корабля и спрятали в прохладном темном туннеле. Потом мои корни облили пресной речной водой, укутали мокрыми тряпками и оставили в покое и тишине. Я отдыхал и блаженствовал. Мне до странности понравилось быть безвольным и бессильным предметом в чужих руках.
В тени и прохладе корабельного трюма, я наслаждался легким покачиванием на волнах, вслушивался в ровное и густое сопение моря. Корабли-гиганты пахли кедром, поэтому я вспоминал своего уснувшего друга, посылая ему приветы и слова благодарности за долгие годы совместного одиночества.
Я услышал, что люди забегали, хлопнул на ветру раскрывшийся великий парус-крыло, и как в дополнение к легкому покачиванию началось плавное скольжение вперед. Меня снова уносило море в неведомые края, я снова находился в невесомости, мной снова распоряжались силы могущественные и непредсказуемые.
Ко мне иногда приходили люди с изуродованной наколками кожей, обливали тряпки пресной водой, проверяли на прочность веревки, которые держали меня на одном месте. Море шуршало за кедровыми стенками корабля, глубина глухо вздыхала, все было томно и до сонливости спокойно. Я заснул.
Купаясь в теплой полудреме, я не улавливал картинок чужих надежд. Это меня расстроило, я решил, что снова потерял недавно приобретенный дар осознания скрытого. Вдруг гладкое скольжение корабля по поверхности моря резко сменилось подпрыгиванием и креном мощного корабля на спине океанских волн. Качка стала постоянной, изматывающей. И я потерялся во времени. В темном трюме не было ни рассвета, ни зенита, ни заката. Я подпрыгивал. Веревки, которыми меня приковали к толстым бревнам трюма, от постоянного натяжения растрепались и ослабли. И чем больше истончались пеньковые канаты, тем сильнее кувыркался я по узкому помещению.
Однажды корабль подлетел вверх от удара волны. Я подпрыгнул следом, веревки лопнули, словно стебли сухой травы. И стал я перекати-поле: легкой, почти невесомой колючкой, летящей по пескам неведомого, зависимой от прихоти ветра и счастливой от отсутствия выбора. Так я научился летать.
Каждое мое передвижение по трюму наклоняло и раскачивало корабль еще сильнее. Бедное кедровое судно скрипело и страдало от шторма, который терзал его волнами снаружи, и от массивных ударов моего тела внутри. Но люди не спускались ко мне. Я слышал их голоса где-то на верхних ярусах, голоса испуганные, нервные, уставшие.
Потом появился густой, вязкий, монотонный гул. Этот тихий и низкий звук, больше похожий на вибрацию, впивался ядовитым языком в днище корабля и полз по бортам наверх. Когда дребезжание воды соприкасалось с полусферой неба, можно было уловить глухие короткие хлопки лопающихся пузырей, словно лопались тысячи пропитанных влагой грибов-дождевиков. Эта какофония несогласованного пам-пам-пам, вкупе с рокочущим гулом океанских недр, вызвала во мне необъяснимый страх. Этот голос глубины был сильнее и ужаснее, чем тот, что мне довелось слышать, скитаясь в море во времена переселения. Дрожь океана не предупреждала о поднимающемся на поверхность монстре, нет, этот страшный бас скорее сообщал, что глубоко, в темноте, под огромными водными массами, земля движется и вдыхает.
Пузырьки чуть слышно лопались вокруг корабля, корабль раскачивался сильнее прежнего, а люди неожиданно притихли и замерли. Судно упорно двигалось вперед, я катался от одной стены трюма к другой, а волны все яростнее разбивались о скрипящие доски бортов. Начался невероятный шторм, до головокружения. Я слышал, как сломалась и упала на корму уставшая бороться мачта. Я ждал, что люди засуетятся, забегают, но никаких звуков кроме скрипа и скрежета не уловил.
Потом наступило время беспозвоночной неизвестности. Я не знал, где солнце, не ведал, где земля, не представлял себе, где я сам. Мертвая тишина вокруг, если не считать грохота волн за бортом, превратилась в мучительную пытку. Впервые тишина стала мне ненавистной. Те немногие листья, которые еще силились выживать на моем засыхающем теле, сдались и украсили собой доски днища. Я стал голым и грустным.
Но однажды я услышал прекрасную песню. Она была огромной, глубокой, длинной и такой настоящей, что по стволу у меня пробежала дрожь восхищения и согласия. Музыка чьего-то великого сердца парила и перекрывала собой шум океана, она перекликалась с трогательной песней другого сердца, к ним присоединялись новые голоса, образовывая самый гармоничный хор на свете. Эта песня несла в себе настоящую свободу, мудрость, бескорыстную любовь и такую бесконечную грусть, что учащается пульс и болят корни. Эта была музыка понимания мира. Звуки приближались к кораблю.
И совсем скоро я почувствовал, что за тонкой стенкой корабля появилось нечто огромное и думающее. Оно мягко следовало рядом, шумно вздыхало и фонтанировало водой. И я позвал его. К моему огорчению, неизвестный певец сразу ушел глубоко под воду, а я снова остался в лапах высасывающего надежду одиночества. И вот тогда я заплакал. Я плакал теми остатками соков, которые еще прятались в сердцевине моего каменеющего ствола. Я рыдал и кричал проклятья людям, за то, что пленили и бросили погибать последнего великана земли, я молил землю, чтобы не позволила мне исчезнуть, я взывал к солнцу, чтобы помогло мне спастись. Я так увлекся собственным горем, что не заметил, как корабль начал быстрее разрезать бушующие волны.
Потом я понял, что теперь меня сопровождают огромные и самые великодушные животные. И на собственных спинах они несли мой скрипящий по швам корабль куда-то вперед. Меня уже не качало и не бросало по полу, я успокоился и обмяк. Осмелев, я даже попросил спеть, но петь они для меня не стали. Но я узнал от этих мастодонтов океана странную новость: люди со всех кораблей утонули, оставив свои суда на милость волн. Я задумался над этим известием, пытаясь понять причину такого отсутствия инстинкта самосохранения у человеческого племени, но потом я вспомнил вибрирующий звук океанских глубин, вспомнил собственную панику и ужас, вспомнил, что сам готов был сбежать из трюма, лишь бы не слышать этот грозный и низкий гул меняющегося рельефа планеты.
Люди прыгали за борт, в приступе отчаянного и неконтролируемого страха. Я наблюдал уже несколько раз, как земля ловко манипулирует своими питомцами, разнообразя собственный рацион. Кажется, что всякое живое существо одинаково подвластно гласу планеты, одинаково беспомощно перед зовом земли, одинаково страшится ее голоса. Когда земля начинает говорить, все живое умирает от страха.
Комментариев нет:
Отправить комментарий