5
В начале нового года, когда на полях все зацвело и заколосилось, у людей в их огромном каменном муравейнике началось движение. Пожалуй, это был первый большой праздник, который я наблюдал. Сначала организованные шествия людей напомнили мне брачные скачки горных баранов по склонам моей потерянной далекой родины. Но люди не дрались за право спариваться и продолжать род, нет. Они дружно, с факелами, громкими трубами обходили свои пышные поля, приплясывая и выкрикивая задорные голосилки. Во главе шествия двигались горящие золотом и камнями повозки и колесницы, далее на носилках раскачивались знатные люди, а вслед бежали босоногие люди. Музыканты, жонглеры, танцовщики сопровождали процессию. Иногда все останавливались, образовывая круг, где начинались песни и пляски. Потом из крытых покрывалами носилок выходили длинноволосые и томные любимые, окольцованные огромными змеями. Их появление каждый раз вызывало восторг у зрителей, люди начинали неистово кричать и падать ниц на землю. Таинственные хозяйки опасных рептилий медленно двигались под звуки дребезжащего музыкального инструмента: систрума - который был сделан из металлической палки с узорами и коробочки наверху. В ней противно звякали куски засушенного папируса. Звук был неприятным, но людям он нравился и, кажется, гипнотизировал их до такой степени, что многие падали, катаясь по земле, и неистово рыдали. Длинноволосые красавицы, изгибаясь по-змеиному, исполняли всякий раз один и тот же танец, медленный и грациозный в начале и быстрый, агрессивный в конце. Бедных змей швыряли, крутили, бросали, ими жонглировали. Это было интересно, но я понимал, что чувствовали беззащитные и измученные символы мудрости и хитрости, медленно умирая в руках беснующихся танцовщиц.
После этой ритуальной пляски из колесницы вышел главный человек, перед которым все остальные пали ниц. Он подошел к краю поля с золотыми колосьями, взял в охапку несколько стеблей и, высоко размахнувшись золотым полукруглым ножом, легко срезал их и бросил на землю. У меня заныли корни, так мне стало жутко и так больно вдруг. В толпе раздались восхищенные возгласы, вновь началось пение. Самый главный из этих людей, с видом выполненного долга, вернулся в свой пестрый передвижной дом. Уже не в первый раз я наблюдал странную, нелепую жестокость людей. Процессия ушла, а мертвые колосья жалко лежали на земле. А люди остановились уже у другого поля. Опять начались крики, песни, пляски, и так до вечера.
Всю ночь из огромного дома людей доносилась музыка. Благодатный покой наступил только с появлением зари. Я тоже ушел в дрему, благодаря небо и землю, за то, что не родился суетливым и тщедушным. Вечером меня опять растревожили радостные люди. Полуголые, пахнущие солодом и хмелем, они бегали к реке, купались в мутной воде, играли в забавные игры, и кувыркались в тростнике.
Следующий день был днем любви. С самого раннего утра люди бродили от одного дома к другому, целовались на пороге, обнимались, кланялись земле, небу и на все стороны, а потом группками уходили куда-то в сторону огромных каменных домов, называемых храмами. Каждый из них нес с собой подношение, чтобы отдать его во славу весны, земли и самых разных придуманных людьми существ, называемых богами.
Как только праздник утих, а основная часть жителей ушла в храмы, из термитника выдвинулась большая стая мужей и жен. Они шли неорганизованно, шумно, медленно. Их вел тот, который убил, он вел их сердито, направляя всю группу прямо ко мне. Я уже перестал тлеть, кора моя затянулась, кровь высохла, даже стала появляться новая кожица.
Толпа нагруженных вещами людей расположилась вокруг моего золотого забора. Забор они разобрали, а вместо него выложили подо мной возвышение из камней и досок. В этом каменном кругу они развели костер, и принялись жечь тростник и палки. Мне было невыносимо жарко. Тело мое со стороны костра вздулась и рассохлась. Как и в прошлый раз, вид моей крови произвел на людей неизгладимое впечатление. Они шумно заспорили, запричитали, а тот, что раньше жил здесь, решил вдруг, что мне нужны жертвы, словно он впервые увидел вытекающий из меня сок. Возможно, он страдал не только от обожженного в детстве языка, но и от неверной памяти. И началось… Только теперь эти люди не потрошили несчастных животных, а убивали их, и спускали кровь мне под ноги, брызгая на себя и ликуя. Они жгли трупы убитых баранов и коз. Они жгли все подряд, что могли найти, поймать, достать. Они прожили возле меня несколько дней, пока из термитника не приехал к ним человек и не сказал, что за ними погоня. Началась паника.
Люди засуетились, закричали, забегали. Оказалось, что многие, уходя из своих жилищ в общем термитнике, украли те дорогие вещи, в которые теперь были наряжены и которыми были нагружены. Они украли их у своих бывших соседей и хозяев. Теперь пропажи обнаружили. Испуг, который я наблюдал среди суетящихся внизу людей, показал мне, что ве они в душе были глубоко несчастны. Они были несчастными оттого, что все их силы направлены не на сохранение себя для счастья, а на жалость к себе. Они корили судьбу за то, что родились не там, не в то время, не в той семье. Они гневались на мир, но не раскаивались в пороках. Они были нетерпимы друг к другу, мучились от жадности и зависти, презирали других. Они не ценили ничью жизнь, кроме своей собственной.
Их никто не держал, их никто не звал обратно, о них никто не вспоминал, пока… Пока не открылось, что с их уходом у других людей пропали многие вещи.
Тот, который убил, собрал всех мужей, сжег несколько несчастных куропаток, приказал, чтобы все собирались в дорогу. Он объяснил, что с украденным багажом они найдут в других землях и счастье, и власть.
Я слушал, и мне захотелось, чтобы они взяли меня с собой. Я так мечтал вернуться в свой дом, в свою горную лощину, где бесконечной каруселью сменяются сезоны ветров, снегов и дождей, где ожидание солнца становится целью. Сейчас я завидовал этим свободным в движении животным.
Ночью люди ушли, прихватив с собой мою ограду, но оставив мне дурно пахнущие угли с тлеющими на них останками погибшего барана. А еще через день мимо меня пронеслась армия людей из термитника, сплошь украшенных металлом и птичьими перьями. На лошадях они гнались за обокравшими их беглецам. Я долго слышал стук копыт вниз по реке, но потом звук исчез.
Земля снова запела. Гул рос от моря. Я знал, что там происходят очень важные события. Но я не мог ничего разглядеть, как ни старался тянуться вверх, к небу. Тогда я спросил у коршуна.
И он рассказал мне, что некоторое время назад, до того как к нам пришли ураганы и ливни, земля на севере начала содрогаться. С той стороны моря проснулась великая гора, уходящая к небу в середине огромного острова. Она запылала, сотрясаясь в приступах невыносимой ярости, тала выплевывать в небо огонь и пепел. Все, кто мог убежать, убежали, а остальных она убила. Она испепелила тех немногих исполинов, которые там были, затуманила солнце и залила каменной коркой всю живую почву. В другой стороне моря зашатались острова. Потоки воды накрыли их, но потом вода отступила. Пока.
И я спросил коршуна, почему земля продолжает гудеть и стонать. Коршун ответил, что это я должен знать лучше, так как мои корни находятся в глубине, а он видит только то, что уже вырвалось наружу. И я стал слушать. Я слушал тяжелые вздохи, похожие на короткие рыдания, доносившиеся из самого нутра планеты. Чем дольше я слушал, тем страшнее мне становилось. Я начал бояться, что не смогу сохранить себя для счастья. Земля просыпалась от долгого сна, потягиваясь и разминая затекшие члены. Однажды я понял, что сдвигаюсь вместе со всей огромной долиной на север. И я ужаснулся. Но что я мог изменить? Я только чувствовал, что поднимаюсь к небу, медленно, плавно, и двигаюсь в ту сторону, где был мой родной дом. Я двигался, а подо мной волнами, пульсировала земля.
Снова я позвал коршуна и спросил, что он видит. Коршун сообщил, что теперь огромная гора проснулась и исторгла из себя ядовитое пламя и затихла на время. И вдруг взорвалась, утащив за собой в пучину воды огромный кусок земли. Море взбурлило и залило весь северный край земли, осушая берега с нашей стороны. Коршун нисколько не горевал о судьбе тех, кто сейчас умирал в бездне соленых потоков. Он радовался: морское дно у наших берегов оголилось, крабы и моллюски медленно погибали под палящими лучами. Коршун пировал и мечтал, чтобы этот праздник длился вечно. Но однажды его удача ушла. Вода вернулась в свое лоно большой и многотонной волной. Эта волна поглотила не только несколько островов, но и сотни людей, которые решили пересечь море по осушенному ненадолго дну.
На моей памяти это было уже второе великое изменение в природе, и оно заставило понять, что земля подо мной - живая сущность, как и все вокруг. Она гудит и плачет, она дышит и двигается, она терпит и может сердиться.
Наступил покой. Возле меня никто не жил, никого не жгли, не бегали и не кричали. Люди суетились и плодились в термитнике, ездили и ходили по дорогам мимо, но ко мне подходили редко и с осторожностью. Они робко осматривали остатки разваливающегося дома, в котором когда-то жил главный человек. Они с еще большим восхищением рассматривали меня и ломали себе головы над вопросом о моем появлении на этой не рождающей исполинов земле. Из разговоров этих зевак я понял, что моих собратьев на планете осталось так мало, что каждый из нас теперь кажется людям замечательным реликтом. Они видели во мне лицо прошлого, далекого и загадочного, великого и мощного. Они видели во мне время.
Погода быстро наладилась, как только море встало на место, а все пылающие горы погасли. Земля затихла, гул опустился глубоко вниз, и стал едва различимым подрагиванием, осязаемым кончиками моих самых длинных корней. Но теперь я всегда помнил, что существо, на теле которого я расту, живое и переменчивое.
Комментариев нет:
Отправить комментарий