2
Да, зима была тяжелая. Если бы это была моя первая в жизни зима, то я не пережил бы ее. Мне кажется, что эту зиму не пережили многие из суетливых животных, которые не умеют засыпать, прячась под пушистым снегом. Я видел, как слабая, исхудавшая волчица уснула под большим камнем, и так и осталась спать, пока вовсе не исчезла под завалившим ее тело снегом. Я увидел ее останки только весной, когда их уносило потоками воды вниз по лощине. Мне самому было физически холодно, иногда до боли. Казалось, что вся кровь, все соки внутри замерзают, превращаясь в кристаллики льда, которые разрывают внутренности и все клеточки моего тела. Но боль не может продолжаться вечно. К ней либо привыкаешь, либо устаешь от нее. Я устал. Устал и заснул.
Просыпаться я начал не оттого, что стало тепло и солнечно, как это бывало раньше, а по привычке. Ветер больше не нес с собой резких снежных пощечин, но оставался холодным и сердитым. Небо сплошь затянуто вязким серым туманом, без просветов, без надежды на солнечный привет. Все вокруг казалось хмурым, истощенным и слабым. Снег уже начал таять, но это была не весна, а старая и раздраженная на все вокруг осень. Пусть внутри я снова начал ощущать медленное течение оттаявшей жизни, но в общем мое состояние было полусонным и вовсе не радостным. Мои мыши так и не вышли больше наружу, они остались там, подо мной, я даже не мог понять, где именно они лежали. Как ни шевелил я корнями, пытаясь нащупать их маленькие тельца, но так и не смог догадаться, куда они исчезли. Я тешил себя надеждой, что в пору самого страшного холода они выскочили из-под моих корней и удрали куда-нибудь повыше в горы, поближе к солнцу.
Многие из исполинов молчали, возможно, они все еще спали крепким сном, а может быть и замерзли, перестав хранить себя для счастья. Ближе к лету (которое отличалось теперь от весны тем, что на небе появились рваные дырки чистого пространства, в которые иногда воровато заглядывало солнце) в лощине снова появились люди.
Теперь и мне рассекли кору в нескольких местах. Но не все исполины могли кровоточить, как ни резали, ни кромсали их огромные тела. Собрав то немногое, что удалось украсть у нас, люди принялись собирать костер. Они долго, почти до ночи не могли разжечь мокрые ветки, влажные листья, сырой мох. Потом начались танцы, а после бесноватого веселья, они принялись мучить друг друга раскаленными иглами.
- Что они делают? – спросил я своего соседа.
- Это сложно понять, я до сих пор не очень понимаю, зачем им это нужно, - сонно, устало отозвался мой собрат, которому я теперь был уже по пояс.
- Они отмечают свои долги, - откуда-то издалека ответила мне старая сосна.
- Долги? Удивительное слово, - подумал я.
- Они носят на себе шкуры других животных, эти шкуры они специально переделывают под свое тело, это сложно и только немногие из них могут делать из чужой кожи одежду на людей.
- Ну и что?
- А им холодно всем, им всем нужна чужая кожа, иначе они погибнут.
- Ну и пусть погибнут, какой от них прок? – я снова вспомнил свой гнев и бессильную злость на этих животных.
- Пусть, - равнодушно вторила мне сосна.
- Те, кто умеет обрабатывать чужую кожу, в этой стае считаются почти великими, - заговорил мой сосед, - все остальные люди им служат и им подчиняются. Если ты выпросил для себя какую-либо одежду, то ты будешь за нее работать. Он даст тебе шкуру, чтобы закрыть ноги от снега, но за это он сделает на твоих ногах несмывающиеся метки, которые будут показывать всем, что ты – раб.
- Несмывающиеся? – повторил я.
- Да, наша кровь, которую они каждую весну приходят собирать, не смывается с их кожи никогда, сколько бы они ни стояли под дождями и ливнями. Это вечные метки, метки рабов.
- Все эти люди здесь – рабы?
- Нет, среди них всегда есть один, который управляет всей стаей. Они все ему должны, но все по-разному. Кто-то взял кожу для ног, поэтому ему ставят клеймо на ногах, кто-то взял шкуру для тела, поэтому ему метят тело, а кто-то получает наколки на руках.
- Но среди них есть те же, что были прошлой весной, - подумал я.
- Значит, они либо испортили данные им шкуры, либо взяли что-то еще.
- Как же они освобождаются от долга?
- Какая разница, - устало прошептал мой сосед и замолчал. Он замолчал, а мне хотелось говорить. Я наблюдал за этими кричащими от боли людьми, которые теперь казались мне жалкими и несчастными, и мне хотелось знать о них больше.
- Жалко их, - подумал я и начал ждать, вдруг кто-то согласится ответить мне. Но никто не ответил на мой призыв к общению.
Люди улеглись вокруг огня и затихли. Но заснули не все. Один из меченых нашей кровью людей, встал, отошел от стаи и, сев на корточки под одним из исполинов, горько заплакал. Он весь был изранен иглами, на нем было так много отметин, что он должен был быть укутан шкурами и кожами животных с головы до ног. Но он был практически голым. Его слезы тронули меня до самых корней, я даже наклонился немного, чтобы дать ему укрытие от холода и ветра, но он был слишком далеко.
Наутро стая людей ушла, забрав с собой вырезанную из нас кровь.
- Что они делают с ней? – подумал я.
- Красят шкуры, - тут же ответил мне орел, который с самой зари кружил над нашей лощиной.
- Какие несчастные, - снова подумал я.
- Среди них есть слабый, совсем слабый, больной, - проклекотал орел.
- Который? – спросил я, но уже знал ответ.
- Тот, что не спал.
- Как же они отдают долги?
- Охотой, - сказал тут же он, а я поблагодарил его за говорливость, - они убивают других и друг друга, также как мы…
- Кто мы? – возмутился я.
- Мы, - усмехнулся орел, - и ты тоже.
- Неправда, - рассержено сказал я.
- Правда, - спокойно повторила птица, - ты убил тех мышей, которых я ждал всю зиму.
- Не может быть, - ужаснулся я.
- Может, ты сжал корни, а потом съел из них все соки, чтобы самому выжить в мороз.
Мне стало страшно, одиноко и больно. Это не могло быть правдой, такой правды не бывает. Комок обиды набух во мне, лопнул, фонтанируя горькой жижей, и залил все внутренности моего тела. А птица продолжала спокойно парить над лощиной. Ей не было дела до моих страданий и мук.
- Не переживай, - прошептал мой сосед, - это бывает. Так все устроено. Но мы гораздо счастливее, чем те, кто вынужден суетиться, охотиться и зависеть от других.
- Как люди?
- Как люди…
- Как они отдают долги?
- Работой, они работают на кого-то одного из стаи, а он их наказывает или защищает, как у всех суетливых животных.
- Но другие животные не имеют долгов и не мучают друг друга иглами.
- Другие сильнее, у других есть свои шкуры, свои когти. А эти слабые, им нужно выживать, используя хитрость и смекалку.
- А можно тому, который не спал, отдать его долги?
- Вряд ли, - грустно сказал мой друг, - для этого он сам должен стать мастером обработки шкур.
- Ну и что?
- Люди берегут это знание друг от друга, это их власть, это их жизненно важное мастерство. Главный из них держит эти знания в тайне и дарит его только особо избранным.
- Почему этот не избранный?
- Не знаю, - хмуро ответил великан и замолчал.
- Что тебе до них, - спросил меня молодой клен, - они ушли до следующей весны.
Лето было холодным и мокрым. Дни проходили мимо хмурой чередой. Мое настроение было таким же пасмурным, как все вокруг. Меня очень взволновали эти странные животные, которые так искусственно, неестественно живут в мире всеобщего единения. Я с тщательным усердием наблюдал за остальными суетливыми обитателями лощины, пытаясь найти в их привычках хоть что-то похожее на поведение людей. Но я не видел никаких аналогий. Горные козы не мучили друг друга долгами и не служили друг другу. Орлы не убивали орлов, а олени не плакали. Мыши не разводили огонь, а волки не носили на себе чужую кожу. Я не понимал, почему люди, созданные от земли и в землю уходящие, так разительно отличались от всех нас в отношении к жизни.
Этим летом ни одна птичка не выбрала меня своим домом. Я остро чувствовал свое одиночество и ненужность. Я думал о людях, переживал о птичке, которая не вернулась в лощину, беспокоился о ее птенцах, которые забыли дорогу домой, я нервничал, и от этого во мне все бурлило и множилось. Я рос и рос быстро.
Снова пришла зима, суровая и ветреная. Снова мое тело стало лопаться от замерзающей в ледышки крови. Снова я уползал в недра дремоты. Снова я вспоминал полуголого плачущего человека. Конечно, им нужны шкуры, чтобы спасаться от такого зверского мороза. Им нужен огонь, чтобы согревать и беречь слабые худые тела. Конечно, им нужны слезы, чтобы оплакивать свою тяжелую участь. Природа не планировала давать им шанс на выживание. Мне было их почти жаль. Тогда я понял, что другой стороной любви может быть жалость.
Погода в лощине становилась все хуже и хуже. Весной, несмотря на вернувшееся солнце, снег не таял. Он гордо блестел на вершинах гор и лежал грязными комками у наших ног. Но люди все равно пришли. Они ковыряли до исступления кору исполинов, они просидели возле нас два дня, дрожа от холода и дежуря у огня, но остались недовольны собранным урожаем, ушли, даже не потанцевав на прощанье. Среди них был и тот, который плакал. Он был еще слабее, все таким же полуголым, все таким же страдающим. Его понукали все, а он, молча, терпел.
Стало холодно, постоянно, навсегда. Да, тогда мне казалось, что это навсегда. Эту часть своей жизни я помню, как дурман, который окутывал мои мысли, расползаясь узорами инея, когда нет ни начала, ни четкой картинки. Весной произошло страшное. Однажды я увидел того, который плакал. Он бежал по лощине, стараясь спрятаться между нами. За ним следовали еще двое, но лучше укрытых шкурами. Они шли не торопясь, словно зная, что убежать несчастному некуда. Потом один из них вытянул вперед руки с выгнутой дугой палкой, резко дернул одной рукой и выпустил вперед себя длинную заточенную веточку. Она просвистела над жухлой заиндевелой травой, разрезая воздух, и впилась в плечо убегавшему. Он упал, взвыл, словно раненный зверь, но не сдался. И с такой злостью сломал торчащую из него ветку, что испугал этим своих преследователей. Они постояли немного, наблюдая, как он продолжал ползти, а потом повернулись и ушли прочь.
Тот, который плакал, полз вверх, помогая себе тем резаком, которым он обычно истязал наши тела. Он вбивал его в лед, а потом подтягивался на здоровой руке, стремясь выше и выше. Возможно, с той стороны горы была еще одна колыбель гармонии, но ни я, ни он этого так и не узнали. Наступила ночь, я не мог уже видеть, что делает тот, который плакал. А наутро его тело уже неподвижно лежало на склоне равнодушной скалы.
Я быстро забыл о нем. Мне было не до раздумий о «не сумевшем сберечь себя для счастья». Уже во время моей второй жизни люди совсем другого вида случайно обнаружат останки полуголого страдальца, плененного во льду. Тогда мумифицированное тело осторожно отделят от ледника, аккуратно погрузят на двигающиеся неживые устройства и увезут, искренне радуясь такой уникальной находке. Но это будет потом…
В нашу лощину ворвались ураганные ветры, которые вырывали с корнями деревья, сокрушая самых старых исполинов. Мне было страшно и трудно. Когда вернулись снегопады, я обрадовался. Они хоть как-то укрепляли мои корни, давая возможность противостоять взбесившимся метелям. Я не спал в ту зиму, я боролся, боролся так, как никогда еще. Мне показалось, что замерз даже подземный родник, вьющийся тонкой ниточкой между корнями. На склоне скалы тело того, который плакал, покрылось хрустальной почти прозрачной коркой льда. Он был похож на увязшую в янтаре муху. Когда я понял, что сам могу стать такой же обледенелой безжизненной массой, то еще сильнее и исступленнее начал бороться за право остаться в живых. Каждый раз, когда силы уже оставляли мое холодное тело, я смотрел на ледяную усыпальницу того, который когда-то плакал, смотрел и страх смерти пробуждал во мне истерические приступы желания жить.
Весной резкие порывы ветра сменились ураганами. Они ворвались в нашу тихую низину с воем и рычанием. Вдоль всей лощины носились вихри холодного воздуха, которые не давали возможности никому ни расти, ни двигаться. Они с такой силой набрасывались на деревья, что многие из них сгибались, лопались надвое, ломались со скипом и скрежетом. Сломанные ветки и оторванные куски стволов катались по земле игрушками в лапах озверевших ветров. Так сломалась старая сосна, так сломался один из исполинов на склоне горы, так умер молодой клен. Мой сосед только вздыхал, наблюдая за переменами в нашей колыбели гармонии, вздыхал и тихо шептал:
- То-то еще будет…. Слушай землю…
И я слушал, но не услышал. Она гудела вся, ровно, тихо, без знаков и предупреждений. Я не услышал ничего о том, что еще будет.
Я держался. По большому счету, я целиком обязан моему соседу в том, что я остался жить для счастья! Все самые сильные порывы и удары ураганов обрушивались сначала на него, он был буфером, уменьшавшим скорость бьющего меня ветра. Я даже начал надеяться, что так и буду жить, прячась за его мощной спиной от невзгод, пережидая непогоду, и мечтая о счастье. Я почти перестал расти, чтобы не высовываться.
Ураганы безумствовали в лощине, словно запертые в клетке дикие звери. Они носились от одного склона к другому, закручиваясь в вихри, сталкиваясь друг с другом, обругивая себя и всех вокруг, но не могли найти выход из нашей колыбели. И однажды они соединились в один огромный смерч. Он вырос столбом до самого неба, вырос и завис над лощиной. Это было красиво, но очень страшно. В момент рождения этого величайшего из всех ураганов, в лощине стало так тихо, как когда-то, пока я не мог слышать. Все живое замерло от восхищения и настоящего ужаса. Смерч постоял в центре нашей извивающейся между гор низины, покачался, а потом резкими рывками принялся подкидывать в небо все, к чему прикасался. Он расшвыривал кусты, деревья, оленей, коз в разные стороны, словно раздражающий, надоевший мусор. Он выкорчевывал массивных исполинов, будто это были мелкие занозы на коже планеты. Одним из таких исполинов он запустил в меня. Я видел, как огромный остов великого собрата летел со свистом в мою сторону, видел, но не мог сдвинуться от парализовавшего меня страха. Исполин врезался мне в грудь, отлетел в сторону и укатился куда-то вниз. Удар был сокрушительным, меня почти вывернуло из земли. Я едва держался. Те корни, что потеряли землю и оказались наверху, обожгло до волдырей. Снова я вспомнил, что есть боль. Я плакал. Плакал долго, беспомощно. Ночью смерч исчез и в лощину пришел теплый и долгий дождь. Это была удача. Вода смачивала корни, которые уродливо торчали над землей, не давая им засохнуть. К утру я почувствовал, что кто-то снизу медленно, плавно окольцовывает мне ноги.
- Кто это? Что это? – воскликнул я в панике.
- Не бойся, - услышал я шепот своего соседа, - это я.
Это он, мой гигантский друг сумел за ночь добраться до моих корней, чтобы помочь мне вернуться в привычное положение, наверх к солнцу. Он с усилием тащил мои ноги вниз, приподнимая мое тело все дальше от земли, все ближе к небу. Но он не успел.
Дождь не только не прекратился, он набирал силу, переливаясь в сплошной бурлящий поток, водопадом обрушивающийся с неба. Со всех сторон вода неслась беснующимися реками, пенилась и распухала, как огромный гриб-дождевик. Я никогда еще не видел такого наводнения: ни весной, ни в самое дождливое лето. Это был потоп, мировой, очищающий. Вода поднялась почти до уровня сосен, она целиком съела всю землю в низине, а мы с моим гигантским собратом стояли прямо на ее пути.
- Прощай, мой сын, - только успел услышать я выдох моего соседа. Меня легко и резко вывернуло из почвы, перевернуло, словно щепку, и окутало мягким и непроницаемым мраком. Тогда я ослеп. Я мог только слышать. Но я не слышал ничего, кроме урчания, бурления и шипения внутри взбудораженного потока. Я перестал понимать. Сплошной хаос был вокруг меня. Всесильная река волокла меня куда-то, била обо что-то, крутила, переворачивала, но я уже не боялся, во мне родилось равнодушие. Тогда я понял, что равнодушие может быть другой стороной усталости. Равнодушие – это не врожденная черта, а приобретаемое качество, это - защита.
Я не могу сказать, сколько времени терзала меня восставшая река. Но однажды все закончилось: я понял, что ко мне вернулось зрение, я меня больше не бросало из стороны в сторону. Наступило почти забытое спокойствие. Я был счастлив до слез, до боли.
Надо мной, в совершенно чистом, наивном небе, висело обожаемое, такое невероятно красивое солнце. Вокруг меня танцевал теплый задорный ветер. Мимо меня летали в панике и страхе птицы. Именно птицы подсказали мне, что радоваться я начал рано. Подо мной раскачивалось и грозно гудело море. Оно издавало такой низкий, гортанный рев, от которого все мое тело начало вибрировать мелкой дрожью. Гул медленно полз вверх из самой глубины моря. Он даже не полз, а дребезжал, образовывая нервную рябь, пугая птиц. Бедные птахи беспорядочно кружились над водой, орали во все горло, хлопали крыльями так громко и неистово, словно это могло остановить то чудовище, которое решило выбраться из темноты вод наружу. Вокруг меня плавало много других, таких же, как я, спасшихся и ждущих счастья. Но были и те, кто сдался, и теперь их пустые, размокшие, словно кисель тела болтались на поверхности, вызывая отвращение. В тот миг я понял, что жить и сохранять себя для счастья важно еще и потому, что смерть уродлива.
Пока море гудело и готовилось к тому, чтобы выпустить из себя чудовище, которое оно родило, мои мысли переключились на собственную боль. Она разъедала мою кору и вгрызалась в самые мягкие и такие важные для моей жизни ткани. Моя боль оказалась солью. Солью, которая впивалась своими липкими и едкими кристалликами, высасывая из меня всю ту воду, которую я успел сохранить. Солнце предательски объединилось с моим новым мучителем и помогало ему выщипывать из меня последние соки капля за каплей. Я утонул в клоаке обжигающей пытки, но вода подо мной вдруг вспухла, словно надутый пузырь, подняла меня к солнцу и кричащим птицам, и внезапно лопнула. Лопнула и утащила меня в огромную воронку гудящего моря. Снова меня завертело и понесло куда-то. Я не видел, не слышал, не понимал. Я устал. Кажется, я почти сдался тогда.
Когда я вернулся из забытья, вода плавно качала меня на своей огромной спине, гул исчез, а птицы… Птицы были мертвы, все мертвы. Их тела нелепо дрейфовали на поверхности, раскинув крылья, открыв клювы, вытаращив глупые и пустые глаза. В воздухе стоял странный новый вкус, вкус резко - пахнущего, но съедобного газа.
Как долго я плыл, я не знаю. Помню одно: когда волна выплюнула меня на чужой солнечный берег, на мне были огромные язвы, выеденные солью, у меня совсем не осталось здоровых и сильных корней, я облысел и потерял всякую волю к жизни.
Но все меняется. После небольшого отдыха, я начал усиленно тянуться к воде. Я слышал, что совсем недалеко, подо мной, привычно и ласково журчит подземный источник. Мне хватило бы даже одного глотка, чтобы вернуть себе былую мощь и упругость. И я начал работать. Всю кровь и все соки, которые еще были спрятаны в моей сердцевине, я направил вниз, к ногам. Теперь мне оставалось только надеяться, что хотя бы один из моих изуродованных корешков сможет впиться в этот чужой и горячий песок, и дотянуться до смеющегося снизу ручейка. Силы мои были на пределе, поэтому я не мог чувствовать, что делают мои корни. В тот момент тело мое было как бы разделено на части совершенно не сообщающиеся друг с другом. Я снова впал в дремоту, а потом в ночь.
Как удар молнии, меня пронзили первые сладкие и прохладные капли воды, которые ворвались в мое высушенное тело. Медленно растекались они по всем клеткам, тканям, которые сразу начали неистово болеть и ныть. Но я готов был терпеть такую боль вечно. Я пил. Пил долго, до исступления, пока не разбух от собственной жадности. Пил днем и ночью, утром и вечером, боясь, что снова исчезнет вода и останется только солнце. Тогда я научился быть запасливым и вооруженным. И я был прав.
Комментариев нет:
Отправить комментарий