7.
Однажды ранним утром, когда земля еще была окутана прохладой ночи, а ветер резкими порывами разгуливал по зарослям тростника, в термитнике людей что-то изменилось. На фоне расцветающего неба заплясали нервные светлячки факелов. Весь город, словно по отданной команде, забурлил, засветился, заголосил. Короткие огни переросли в настоящие пожары, стали алчно заглатывать этот огромный человеческий приют.
Люди с криками и безумными от ужаса глазами, бежали прочь от огня. Они бежали в разные стороны, галопом неслись на лошадях, тряслись на осликах, тащились на волах. Люди оставляли город в такой панике, что мне самому стало жутко, мне показалось, что из глубины каменных трущоб ко мне выползает тот ужасный монстр, который однажды чуть не проглотил меня, подобравшись из черных внутренностей едкого моря. Но ни гула земли, ни рычания реки я не слышал. Утро спокойно расправляло свои крылья цветастой бабочки, звезды послушно уступали место улыбающемуся, но еще сонному солнцу, а ветер, пусть неохотно, но успокаивался и прилегал все ближе к земле, чтобы совершенно застыть на мягком песке.
Встревоженные люди, будто саранча, рассеялись по полю в нескольких десятках деревьев от главного входа в город. Многие длинноволосые любимые кричали и плакали, многие мужчины несли в руках факелы или удивительные выгнутые дугой конструкции. Люди с факелами выстроились в ряд, преграждая выход из окутанного дымом и пламенем термитника. Мужчины с дугами встали вторым строем, держа свое оружие наготове.
Наступила внезапная тишина. Казалось, что можно было услышать тихий шелест ползущего в небе солнца.
Через какое-то время из объятого огнем города стали выскакивать совершенно испуганные люди болезненного вида. Они выскакивали, пробегали несколько метров, но их тут же сбивали с ног стрелы, которые со свистом выпускали мужчины из дуг. Некоторые из этих острых стрел горели, неся не просто смерть, а смерть с огнем.
Я не мог понять всего происходящего, но возмущение мое росло. Как обычно случалось со мной в моменты наибольшего волнения, я начал раскачиваться и шуметь. Многие из моих огромных ароматных цветов осыпались, словно белоснежные хлопья первого снега в горной лощине.
Длинноволосые женщины оказались внимательнее, чем занятые убийством мужчины, они притихли и уже смотрели только на меня, зачарованно, удивленно, испугано. Как только из города перестали появляться новые люди, женщины и убийцы направились ко мне. Я почувствовал, как лисица и щенки подо мной затаились и почти перестали дышать. Снова я начал сердиться на свою неосторожность, несдержанность. Снова я навлек опасность на тех, кем дорожил и о ком заботился. Сколько раз я говорил себе, что нет ничего хуже, чем звать людей. Еще не было ни одной встречи с ними, после которой не оставался бы привкус горечи и отвращения. Но изменить ничего уже было нельзя. Люди шли, не спуская глаз с упавших цветов, шли, и остановить это нашествие я был не в силах.
Они расположились вокруг меня, устроив лагерь, который очертили большим кругом на пыльной и твердой земле. Процарапанную линию люди залили ужасно пахучими маслами, которые подожгли. Теперь вся стая сбилась вокруг меня, внутри горящего круга, словно прячась за стеной огня от всего остального мира. Среди людей было много важных и уважаемых, украшенных камнями и ракушками, которые, не переставая, ходили вдоль границ круга и долбили деревянными и костяными колотушками. Дети плакали, женщины причитали, мужчины ворчали, колотушки гремели, от всей этой какофонии мне стало невыносимо. Я хотел упасть на них и раздавить всех сразу, чтобы вернуть свободу и тишину.
Упасть я не мог, пока мои корни крепко держали землю, но я мог уговаривать себя, что живу дольше и медленнее, чем эти суетливые и шумные животные, поэтому когда-нибудь все это закончится, когда-нибудь они сами исчезнут и превратятся в прах. К вечеру люди перестали шуметь, разложили костры, стали устраиваться на ночлег на тряпках и подстилках из тростника. Перед сном они дружно, словно муравьи, покланялись земле, реке, мне, попели вместе с самыми украшенными. Эти важные люди с колотушками обошли своих собратьев, постучали по их головам своими шумными деревяшками, побрызгали на них собственной мочой, осмотрели внимательно у всех кожу на шее, руках и ногах, и только потом разрешили всем спать. Засыпали долго, беспокойно. Самые важные устроили себе отдельное от остальных ложе, вокруг которого поставили медленно горящие светильники, от которых шел нестерпимо приторный запах сладких цветов.
Ночью начался шум, сначала робкий, неуверенный, потом выросший в настоящий переполох, словно, в испуганной стае птиц. Люди, сонные, растерянные выскакивали за пределы очерченного круга, пока возле меня осталась только одна женщина с маленьким ребенком на руках. Ребенок бился в судорогах, его колотил озноб. Мама прижимала его к груди, пытаясь защитить своего детеныша от надвигающейся болезни. Ребенок бился и извивался в ее руках, словно взбесившаяся от жажды змея. Люди за пределами круга, с ужасом наблюдали за чужими страданиями.
Через некоторое время ребенок начал исторгать из себя съеденную еду, с пятнами крови. Тогда один из важных людей дал команду. Снова забили колотушки, снова ночь осветилась факелами, снова несколько мужчин встали и вытянули впереди себя изогнутые дуги. Мама, которая увидела, что ее стая превратилась в ее врагов, подхватила ребенка на руки и спряталась в трещине моего тела. Люди с дугами, подожгли стрелы и начали обстреливать меня, вонзая мне в кору горящие и острые палки.
Да, это было больно, больно до слез, до крови, до жгучей ненависти. Они стреляли, но попасть в цель не могли. Вся кора моего треснувшего ствола была утыкана прутьями, где-то тлела, где-то кровоточила, где-то вздулась. Я стал похож на диковинное существо, ощетинившееся колючками, но украшенное белоснежными цветами.
Поняв, что так они не смогут добраться до мамы и ребенка, один из мужчин храбро вошел в круг, подошел к трещине в стволе и вытащил из дупла кричащую женщину, а потом и орущего, синюшного ребенка. Он вытащил их, взмахнул изогнутым серпом ножом, но вдруг упал, не успев опустить руку.
Люди за чертой круга с испугом смотрели на одного из мужчин с дугой в руках. Это он метким выстрелом спас женщину и ребенка. Самый важный человек о чем-то подумал, а потом повернулся и пошел прочь от этой человеческой своры. Люди с щенячьим испугом кинулись вслед за ним, будто только рядом с ним могли обрести свое счастье. Они панически боялись остаться без этого украшенного золотом и камнями человека. Они меньше страшились потерять солнце, землю, реку, чем потерять Его. Они бежали вслед и умоляли остановиться. Умоляли, плакали, падали ниц, рвали на себе волосы и мазали лица пылью дороги.
Важный человек отошел на несколько моих стволов, а потом приказал своим, совершенно потерявшим волю и разум собратьям, жечь и уничтожать.
И они начали жечь все свои тряпки и вещи, которые захватили, убегая из города. Я понял тогда, что у этих животных какие-то особенные отношения с огнем. Они все жгут, начиная с более слабых животных, и заканчивая более крепкими, чем они сами, вещами. Они сжигали телеги, они уничтожали еду, они избавлялись от украшений и утвари. Огонь приводил их в состояние истерии, гипнотизировал, приказывая разрушать и испепелять. Костры погасли только к утру.
Но тут один из глупых щенков высунулся из норы и тявкнул во все щенячье горло. Он тявкнул, а люди услышали. Это было утро, которое осталось не заживаемой раной в моей сердцевине. Пытка продолжалась почти до вечера. Вся свора ненавистных уже для меня «это люди» вылавливала несчастных щенят, одноухую мамашу и испуганных беззубых лисят, по всей низине. Люди рассеялись по всему берегу, вынюхивая выходы из норы, закидывали их камнями, запихивали в них горящие ветки, пока очумевшие от шума, дыма и огня животные не выскочили на поверхность. Мужчины ловко нагоняли мою семью стрелами, и ни одному из моих дорогих и любимых щенят не удалось спастись.
И я проклял людей. Я проклял их всех. Эти отвратительные создания не имели никакого права называть себя частью мира, который не дал им ни понимания, ни терпения, ни сострадания. Но что толку от моих проклятий? Они ушли, а я остался один, сотрясаясь от боли сознания, что вся эта трагедия случилась по моей вине. Теперь я всей душой хотел расквитаться с этой ненавистной мне женщиной и ее отростком, которая до сих пор и пряталась в недрах моего огромного тела.
Два следующих дня я равнодушно наблюдал, как женщина пытается вымолить у всего, на что смотрят ее глаза, спасение для ее единственного сына. Она заливалась слезами с утра до вечера, пытаясь ласками успокоить страдания больного. Я же с радостной злобой, наблюдал, как покрывается красными пятнами тщедушное тельце, как ребенок, мучительно корчась, выплевывает из себя желудочные соки с кровавыми сгустками. Ребенок через несколько дней благополучно умер, и стало гораздо тише. Женщина, кажется, потеряла разум, потому что продолжала сидеть еще несколько дней, качая его на руках, пока от мертвого человека не пополз удушающий тлетворный запах. Тогда только почерневшая мама уложила своего ребеночка на ковер из моих цветов, сняла с себя все свои украшения, украсив ими мертвого, зачем-то погладила мои корни и с пустыми глазами, еле двигая ногами по земле, направилась в реку. Больше я ее не видел. Но я так устал, так иссох за эти дни, что не чувствовал ни жалости, ни радости, ни горечи, ни меда. Я даже не отпугивал грифов и мышей, которые пировали над телом маленького человека, так мне все надоело. Мне вдруг нестерпимо опротивела эта земля. Я хотел бури, урагана, потопа, землетрясения, чего угодно, лишь бы убраться подальше от этой желтой и мутной реки, от этого невыносимого людского соседства, от грифов, крокодилов и всей прочей суетливой и недостойной жизни мерзости.
C тех пор я больше никогда не цвел, никогда. Я начал каменеть и превращаться в равнодушное монолитное изваяние. Я - великий исполин – наместник времени, чуждый всему мимолетному, равнодушный ко всему суетливому, значимый для всего окружающего. Только после многих ран и мучений, я осознал свое внутреннее Я, понял внешние законы и обрел собственный покой и самосознание. Я перестал быть живущим медленно и сохраняющим себя для счастья. Счастье оказалось возможным только в союзе с другим живым и счастливым, но именно такой союз не был предусмотрен правилами этого мира. Я заснул и не просыпался до самого дня, когда среди ясного неба солнце закрыло глаза и погасло.
Комментариев нет:
Отправить комментарий