3
Мне почти понравилось лежать на мягком и теплом песке. Если бы я пробыл там немного дольше, то уверен, что сумел бы восстановить силы, укрепиться корнями и встать. Но этого не случилось.
На этом берегу все было не так, как в моей родной колыбели. Здесь ничего не менялось. Здесь не было возможности отличить один день от другого. Здесь всегда было высокое небо, всегда по-летнему грело солнце, всегда дул легкий и теплый ветерок, всегда довольно урчало море. Здесь было скучно. Вокруг меня росли убогие и, в основном, колючие недоростки, которые испуганно шептались между собой, обсуждая мои размеры и высмеивая мою громоздкость. Суетливые животные были в основном змееподобными и скользкими. Одна такая змея с когтистыми лапками даже попыталась поселиться в одной из моих язв, но я тут же показал всем, что со мной шутки плохи и утопил незваную гостью в густом соке. Я запомнил только один день. Солнце, которое исправно колесило над песчаным и полупустым берегом, вдруг затуманилось, поблекло, а потом и вовсе отвернулось, показав всем свою темную, матовую спину. День стал почти ночью, небо налилось мраком, а вокруг светила сиял оранжевый ореол улыбки. И я понял: это – игра. Так играют суетливые мышки, полуслепые волчата, когда пытаются прятаться друг от друга. Но кто будет искать солнце? Кто играет с ним? Пока я все это обдумывал, солнце взяло себя в руки, снова стало серьезным и медленно повернуло свое ясное лицо к нам, ожидающим счастья. Оно вернулось и, как ни в чем ни бывало, зашагало вновь по чистейшему небу. Но земля не одобрила такой его игры. Она загудела, загудела так, как я уже слышал, и я понял, что нужно готовиться.
Когда пришел ветер, я узнал его. Это был тот же ураган, который разрушил все в моей лощине. Он пришел, как воин, который не терпит сопротивления и не берет пленных. Он поднял в воздух клубы песка и уволок меня вместе с собой. В этот раз я был благодарен этому суровому ветру за такое переселение. Он довольно бережно перенес меня на новое место и поставил возле широкой и мутной реки. Поставил, прошумел по растущим вдоль берега тростнику и камышам, провел крылом по траве и отправился восвояси.
Мне снова пришлось приживаться и пускать корни. Теперь это было гораздо легче: ураган поставил меня почти вертикально, поэтому мои корни сразу вцепились в грунт и поползли. Я укрепился и перестал бояться, что упаду. Вода оказалась довольно глубоко, несмотря на то, что сама река была в нескольких деревьях от меня. Но она была очень неприятна на вкус: в ней было так много солей и металлов, что сначала меня почти выворачивало от каждого глотка. Даже кора моя из золотисто-коричневой стала противно-желтой, больной, выцветшей. Но это можно было пережить. Со временем я даже полюбил этот новый дом: на берегу огромной реки жизнь кипела и цвела.
Новое место было ласковым и гостеприимным. Суетливые звери здесь были веселыми и сытыми: уже знакомые мне мыши и другие похожие на них зверьки. Здесь летали самые прекрасные и избалованные бабочки. Здесь трудились пчелы, намного превышавшие размеры привычных для меня пчел из лощины, но такие же занятые и немногословные. Здесь жили и «это люди», но они казались гораздо счастливее, здоровее и красивее тех, которые приходили к нам в низину.
Стоит ли говорить, что мое внезапное появление сразу же было замечено. Меня увидели и мною восхитились все. Но особенный восторг я вызвал у людей. Они отнеслись ко мне со всем уважением, которое я заслуживал. Вокруг меня сутками водили хороводы, пели песни и исполняли немыслимые танцы. Меня поливали, укрепляли мои корни, замазывали раны на теле, украшали лентами и цветами. Мне нравилось такое внимание, это было впервые, но я очень быстро вошел в роль и привык к нему. Вскоре мне надоели суета и крики снующих вокруг людей. Я рассердился, и одна из болячек на заживающей язве лопнула. По коже моей потекла кровь. Она поползла змейкой к земле, медленно, незаметно. Но люди увидели. Увидели и удивились. Тогда я определил для себя, что эти животные, не зависимо от их сытости и счастья, не зависимо от доброй или злой природы вокруг, остаются жестокими к тем, кого считают слабее. У теплой реки, под моими огромными ожившими корнями, они устроили место пыток. Нет, пытали и мучили теперь не меня: ежедневно, с особой медленной жестокостью, они закалывали птиц или скот, потрошили несчастные тушки. Они с необъяснимым восторгом поливали мне ноги этой чужой кровью, словно, я нуждался в таких подношениях. Они вырывали из убитых зверей сердца, почки и печень, потрясая ими в воздухе, показывая их солнцу, небу и земле, будто те могли возрадоваться, наблюдая, как глупо и жестоко люди расправляются с их детьми. Люди даже не ели этих зверей и птиц, они просто убивали и потрошили. Сколько я ни слушал, сколько ни пытался понять смысл этого варварства, но так и не понял. Тогда я подумал, что возможно, это я – тот, у которого нет понимания. Может быть, «это люди» поняли мир и знают все его законы и тайны? Кто я такой, чтобы судить или порицать чьи-либо действия? Главное, люди не трогали меня.
Моя новая жизнь оказалась бурной. Во-первых, ко мне сразу пришли за защитой. Я принял к себе семью маленьких и шустрых сусликов. На моей верхушке устроились огромные птицы, похожие на того орла, который обидел меня в лощине, но это были не орлы, это были птицы с лысыми, как у меня, головами. Днем они сидели и спорили о жизни, а ближе к вечеру, с уходом людей, доедали останки растерзанных жертв. По всему моему телу днем шныряли муравьи, которые выискивали на мне паразитов, которых, кстати, здесь оказалось неприлично много, а ночью вся эта армия пряталась подо мной в подземном доме. Под ногами у меня постоянно кто-то ползал, подворовывая воду и вычищая корни. Я никогда не видел, кем был этот скромный и застенчивый друг, но слышал его постоянное бормотание:
- Сейчас, сейчас уберу, сейчас все будет правильно…
Что будет правильно, и кто решил, что так правильно, я не знаю, но я находился в согласии с этим таинственным борцом за порядок.
В это краю, до самого горизонта, я не увидел ни одного такого же гиганта, как я. Здесь не было ни одного моего сородича. Это открытие не привело меня в уныние, но удивило. Казалось бы, что именно здесь, в тепле и радости должны были произрастать великие исполины, а не в глухой лощине, где снега сменяли дожди и ураганы. Самой высокой из всех деревьев вокруг была кривая и растолстевшая пальма. Да, она считала себя большой и важной, пока не встретила меня. Как я полюбил себя тогда! Я понял, что любовь к самому себе – это тоже одна из сторон счастья. Ты сам превращаешься в солнце, которое согревает и радует, но внутри, в сердце, отдельно от остального мира. Я стал самодостаточным и снова начал расти.
Размышляя о людях, я не мог понять тех убогих и замерзающих в горах мучеников. Почему они страдали и терпели лишения, проживая и без того короткую и трудную жизнь в условиях плохо для нее пригодных? Почему они не ушли в эти края, где счастье ждет каждого и щедро одаривает собой любого гостя? Местные «это люди», снующие мимо меня к берегу реки и обратно в свои стаи, не нуждаются в чужих шкурах, не требуют от меня жертвоприношений, не истязают себя. Они украшены цветами и яркими материями, они сверкают металлами и камнями, они добры и ласковы. Особенно ласковы те из них, что более хрупки на вид, более украшены, меньше ростом и всегда длинноволосые. Они так грациозно носят на головах плетеные корзины, так нежно гладят мою кору и жалеют мои заживающие раны, так искусно вплетают себе в волосы цветы опунций и гибискуса, что листва начинает расти на кончиках моей кроны.
Я часами любовался как эти, похожие на горных оленей, создания собирали тростник вдоль реки, укладывая его в огромные корзины. Еще интереснее было следить за процессом умывания их цветных одежд в водах мутной реки. Но все когда-то заканчивается, так однажды закрыл передо мной двери мой земной рай.
Да, тогда я понял, что вечной гармонии и стабильности не бывает. Нет бесконечного счастья. В тот день я рассеяно смотрел, как хрупкие люди стайкой выстроились вдоль воды со своими корзинами. Они аккуратно полоскали разноцветные тряпки в воде, натирали их песком, снова полоскали и выкручивали. Солнце медленно шло по небу, ветер лениво пробегал между зарослей травы и тростника, в воздухе был мир и благость. Длинноволосые люди все возились у воды, смеялись, некоторые пели. Я услышал, что река изменилась: привычный, мягко шелестящий шум бегущей по песчаному дну воды превратился в сиплое глухое урчание… В воде двигалось что-то большое и тяжелое. А люди продолжали шлепать по воде, брызгать друг друга, хохоча и радуясь. Внезапно из грязной воды вырвалась пасть огромного и безобразного животного, молниеносно хватила одного из поющих и утащила под воду. Все случилось так быстро, так неожиданно, что я даже не успел рассмотреть это чудовище и даже не смог понять, кого именно не стало среди людей. Тут же поднялся дикий крик и плач, счастье лопнуло и исчезло, на берегу остались только страх и отчаяние потери. А река спокойно продолжала нести свои мутные воды мимо, нисколько не сочувствуя и не жалея горестно стенающих людей. Из криков и плача я понял, что та, которую утащили, была любимой, была молодой и имела три малолетних отростка.
И снова мне было жалко этих нелепых и незащищенных животных. Даже в этих идеальных для выживания условиях, «это люди» были приспособлены к самозащите хуже всех остальных. Они и здесь не имели главного: природа не подарила им чувства самосохранения. Правильно сказал когда-то мне мой огромный сосед, у людей не было понимания.
Всю ночь по реке плавали деревянные корыта и плетеные коробочки с людьми. Они упорно искали исчезнувшую любимую. Они не слышали, что тот монстр, который забрал с собой их соплеменницу, уже давно пообедал и ушел, тихо урча, далеко вниз по течению. Но люди удивили меня своим упорством. Я подумал, что, несмотря на отсутствие чувства самосохранения и приспособленности к выживанию, они иногда могут побеждать за счет своего упрямства и целеустремленности. Всю ночь они не давали спать никому в округе. Всю ночь по моим ногам текла кровь невинных зверей, которых дарили мне, заливаясь слезами, люди. Всю ночь вдоль реки жгли костры, шумели и забрасывали камнями воду. Всю ночь, без устали. Утром люди ушли.
После того случая к моему берегу долго никто не приходил. Мы даже стали забывать, что люди вообще были. Суслики развели подо мной настоящий многодетный табор. К ним добавилось семейство колючих и очень едко пахнущих ежей. Огромные птицы, красовавшиеся на моих ветвях, были изгнаны облюбовавшей меня пятнистой кошкой. Днями она лежала, растянув свое бархатное тело вдоль моих рук, вылизывая себя и меня, и мурлыча. Ночью она уходила, оставляя меня спать в покое и тишине.
Но однажды ночью река, которая никогда мне не нравилась, совершенно без предупреждения набухла и разлилась по всей долине. Она добралась до меня, правда, не смогла закрыть даже основание моих корней. Мутная и пахнущая вода затопила собой пойму и простояла так несколько дней. Я только потом узнал, что нам повезло: наша долина оказалась широкой и плоской, а, главное, с уклоном. Сама река текла издалека, сверху, текла сильным потоком, набирая по дороге силы, сметая на своем пути все и всех. Только в нашей равнине она расплылась огромной медленной лужей, застряла и почти остановилась. Простояв несколько дней, под палящими лучами солнца, вода зацвела, превратилась в болото, начала издавать совершенно омерзительный запах. Над водой расплодились мухи и осы. Все суетливые разумные животные и птицы ушли, уползли и улетели, а я остался стоять один среди этого зловонного зеленого желе.
Пришлось ждать, и я ждал. Солнце честно выходило каждый день освещать этот неверный мир. Оно светило, грело и, наконец, выпарило всю воду вокруг. Река уменьшилась, ушла в сове русло, стала мельче и грязнее. У меня под ногами оставался зеленый налет слизкой тины с красными прожилками, но солнце очень быстро иссушило его, и я с удовольствием эти сухарики съел. Река долго оставалась мелкой, мне кажется, не один год. Были моменты, когда она почти вовсе исчезала. Земля вдоль берега трескалась, шелушилась, слипалась комками. Но я был уже вооружен, такие невзгоды меня не пугали. Мои корни крепко держали воду, я твердо стоял на ногах, я слышал, видел и понимал. Я знал, что сохраняю себя для счастья, и я этим счастьем упивался.
Наверное, прошло много времени с тех пор, как я видел людей. В тот раз, когда я оказался свидетелем их трагедии, они все были очень похожи друг на друга.
Те, что пришли сюда вновь, были уже другими. Они появились после засухи, когда река заново наполнилась водами, по дну привычно зашелестел песок, начал давать новые ростки береговой тростник и стали возвращаться животные. Люди пришли, осмотрели берег и вбили в землю длинную палку. Одни из них были красиво и вычурно одеты и украшены металлом и камнями, другие же - почти голыми. Плохо одетые возились с веревками, досками, которые тянули и таскали на своих спинах. Люди использовали одинаковые предметы для разных целей. Подчас я искренне удивлялся их богатой фантазии и выдумке. Мне никогда бы не пришло в голову использовать льняную бечевку в качестве угломера, а они мастерски отмеряли прямые углы с помощью веревок с 12 узелками. Босоногие рабы с помощью привязанного к веревке камня, определяли вертикальность стены. С помощью наполненного водой рыбьего пузыря, они точно устанавливали горизонтальные балки, а используя простое коровье молоко, они шлифовали и лакировали желтые глыбы известняка, который переставал пачкаться и осыпаться после такой нехитрой пропитки.
Блестевшие украшениями люди были выше и здоровее, они днями просиживали в моей тени, покрикивая на работающих рабов, которых нещадно обжигало солнце, оставляя на их плечах и спинах гниющие волдыри и болячки. Это люди напомнили мне пчелиный рой с трутнями. Но я сочувствовал как разодетым «трутням», так и рабочим «пчелам».
День за днем вдоль берега рабочие строили и выстроили самую затейливую из всех нор, какие я когда-либо видел. Это было укрытие от жары и дождя. Оно возвышалось над землей, имело несколько уровней, горело на солнце самоцветами и даже имело систему подземных ходов. Ровные камни были искусно уложены рядами, колоннами, арками. На самих камнях люди вырезали и раскрасили фигурки зверей, птиц, растений. Они вырыли огромную яму посреди двора, которую выложили разноцветными плитами, а в саму яму долго таскали воду из реки. Те, которые нежнее, легче и слабее, много дней подряд пропускали мутную речную воду через многослойные тряпки и сетки, перед тем как вылить в яму. Это было очень трудным и долгим делом, но совершенно бесполезным. Нет, у людей не было понимания. Они думали, что, очищая воду от песка и мусора, они очищают воду от грязи и примесей. Но это не так. Если бы они спросили у меня, то я бы сказал, что даже прозрачная на глаз вода в яме осталась такой же противной и едкой на вкус, как была в реке. Но меня не спросили. Голые люди украсили не только дом, но и землю вокруг, посадив рядами цветы и кустарники. Они обнесли меня блестящей клеткой, по стенам которой сутками стекала вода, рядом установили кружевное плетеное кресло. Фонтан был совершенно лишним. Мне не нужно было постоянное жужжание воды, поэтому через некоторое время я пережал трубочку, которая приносила воду, и остался за золотой оградой, в тишине.
В этом красивом доме поселилось много людей, но главных было двое. Один был самый украшенный и самый гордый. И была его любимая, длинноволосая и капризная. Она была любимой, но была его отростком, а не подругой. Все остальные, живущие в доме, были их рабами, но они тоже делились на два класса. Одни рабы были свободны и ходили разодетые, сытые, а другие: пленные, голодные, почти голые. У них было разное право на жизнь, и я вспомнил того, который плакал. Его жизнь закончилась у меня на глазах, на склонах снежной горы, далеко-далеко отсюда. Но момент его жизни, который я успел проследить, был грустным и несчастливым. Тогда я мог понять причину несчастий: снег, холод, голод, пытки раскаленными иглами…, тогда мог, а сейчас - нет. Я снова заметил, что «это люди» в большинстве своем не бывают счастливыми, а уж чтобы быть счастливыми хотя бы одно лето, так и говорить не стоит.
Самый главный из людей в доме не был счастлив. Он боялся, и боялся многого. У него было столько причин для страхов, что я искренне ему сочувствовал. Этому человеку приходилось бояться смерти…, что мне понятно. Он боялся потерять власть, что тоже обоснованно. Но он боялся грозы, голода, измены, унижения, обмана, снов, рабов, животных, перемен, воды, песка, он боялся всего, он боялся жизни. Он хотел жить, но боялся ее составляющих. Его любимая тоже многого боялась, но меньше об этом думала.
Я немного устал наблюдать за их страхами и суетой и погрузился в созерцание мира вокруг. Я слышал, как вниз по течению реки стремится желтая вода. Там она врезается в соленые воды моря и начинает с ними бороться. Эти два сока земли извечно спорят друг с другом. Они воюют, смешиваясь и разделяясь снова, пытаясь сохранить собственную чистоту крови, но не бывает в этой войне ни победителя, ни побежденного.
Ничто и никто не может охранить себя от смешения с другими формами и видами жизни, так как сама планета против любой чистоты форм.
В верхнем течении руки суетятся люди. Они живут большими стаями, плодятся весь год, без сезона. Они строят огромные дома, и живут в них, словно пчелы, муравьи или термиты. Эти существа коллективного разума, как они могут иметь понимание? Понимание – это особенность индивидуального характера.
Еще выше по течению - тишина. Оттуда слышен только шелест и скрежет. Там часто дуют ветры, там почти нет больших животных, там редко барабанит дождь.
В стороне от реки шипит отвоевавшее себе право на существование болото. Оно большое, в нем много разных хищников и еще больше мелких жертв. Это болото иногда соединяется с рекой, когда та вырастает в размерах от ливней. В те моменты, когда болото получает выход к реке, то по дну и среди тростника начинают ползать ужасные и тяжелые гады, которые могут выжидать свою добычу часами, сутками. Но когда болото высыхает, все эти ползающие и плавающие зубастые хищники прячутся в норах, которые успевают вырыть на самом дне зеленой заводи, и там засыпают так сильно, что я перестаю слышать их дыхание. Эти хищники умеют умирать и возрождаться по своему желанию. Но сейчас они не спят. Сейчас их много, и они нежатся в цветущей воде, греясь на солнце, прячась в тени трав и кустов, тихо урча от счастья жить.
Моя хвастливая рысь ушла охотиться подальше от людей. Иногда она пробегает ночью мимо, чтобы сказать привет, но надолго не задерживается. Мой таинственный чистюля ушел почти сразу, как люди только перестали поливать мои ноги кровью. Но его место занял целый выводок сов. Они тихо ухают у меня под корнями, в тех туннелях, которые вырыл подо мной неизвестный санитар, а ночью выбираются на поверхность и улетают куда-то в сторону людей.
- Куда вы летаете? – однажды спросил я сову.
- Туда, - многозначительно ухнула она в ответ.
- Я вижу, что туда, - удивился я ее глупости, - но там люди.
- Ну и что? – удивилась она моей непонятливости, - там много мышей и крыс.
- Почему?
- Люди выращивают зерна, а мыши их едят.
- Понятно…
- Люди бросают мусор и остатки еды по улицам, и крысы плодятся…
- Неразумно…
- Люди испражняются, где живут, а …
- Хватит, - рассердился я и пожалел, что вообще начал с ней разговаривать.
Она ухнула и забралась под землю, там она потопталась подо мной, клюнула меня в корень и только после этого успокоилась и заснула.
Как-то утром я увидел, что по дороге от места проживания большинства людей к дому моего знатного хозяина шел человек. Он шел быстро и тащил за длинные волосы свою любимую. Когда он подошел к воротам, где его остановили блестящие металлом стражи, то любимая уже почти не двигалась и больше не кричала. Стражники этого человека не пустили, а любимую ногами откатили подальше от ворот. Я впервые видел, чтобы люди так вели себя со своими любимыми, поэтому стал внимательно следить за происходящим. Тот, что притащил длинноволосую любимую, был тоже разукрашен и одет под стать страже, поэтому они его уговаривали, что-то объясняли долго, даже упрашивали, но в дом не пустили. Тогда он повернулся и быстро ушел, оставив любимую валяться в пыли на дороге. Она стонала от боли, но стражи даже не смотрели в ее сторону. Тогда любимая поползла к реке, там она долго сидела у воды, причитая и проклиная свою судьбу, а уже совсем ночью, едва держась на ногах, она отправилась обратно в сторону своего жилища. Я слышал каждый ее неровный шаг, я даже мог ощущать ее всхлипывающее дыхание, но, когда она вошла внутрь своего дома, я перестал слышать.
Утром я увидел в небе коршуна. Он мне не нравился: он жил не охотой, как всякая достойная птица, а поедал червей и слизняков вокруг болота. Но я позвал его. Позвал и попросил узнать о той, что ушла ночью отсюда.
Я ждал его весь день, но вместо него приползла скользкая, холодная змея.
- Я уззналлла, шшшто ты проссссил…
Мне было трудно сдерживаться, но я терпел это шипение. Тогда я понял, что по природе своей очень любопытный. Змея без спроса улеглась мне на ноги и шипела до самого утра, неторопливо, сонно, противно.
Она нашипела мне странную историю. Я понял, что люди делятся на мужей и жен, как самцы и самки, такое разделение мне понять сложно, так как я сам себе могу быть и тем и другим. Но так природа устроила для суетливых животных, так им положено. Та женщина была женой того, который тащил ее за волосы. Ее муж был важным среди людей и имел право н тех, кто служил ему, - рабов и членов своей семьи. Это я знал, я видел в лощине, когда люди забирали нашу кровь и отмечали долги. Но я не знал, что у людей нельзя смешиваться важным с полуголыми рабами. Жена важного мужа тоже не поняла, почему нельзя смешивать пыльцу с таким же, как она, но рабом, и сделала это. Она сделала, понесла плод, а муж не ведал. Он узнал, когда она принесла ребенка. Она прятала младенца сначала в доме, но однажды тот закричал. Он кричал громко, и муж услышал. Он добился от любимой правды, рассердился так сильно, что схватил горящий уголь и запихнул тому в рот. Жена вырвала младенца и побежала с ним прочь к тому, от которого был этот отросток. Муж догнал ее, запер с ребенком обратно в доме, а сам пошел и убил раба, так как имел право убить. Вернувшись, он избил женщину и потащил к самому важному человеку в стае, то есть к тому, что живет возле меня. Стража его не пустила, он бросил свою любимую и ушел к себе. Когда она вернулась, он снова ее избил и выгнал прочь вместе с чужеродным плодом. Теперь она прячется у полуголых людей, которые ее пожалели. Но с ребенком, брошенная, она никому из людей не нужна. Теперь она омывает слезами увечное дитя и взывает к небу о защите и помощи.
Мне пришлось поблагодарить змею за рассказ, потерпеть ее присутствие до утра, а потом проводить это кривоползущее существо вежливым качанием веток. Значит, вот как сложно устроена жизнь у этих людей. Они не только забывают жить для счастья, но и создают такие правила, которые не дают возможности быть счастливым.
Началась жара, воздух стал сухим и пыльным. Если бы не яма с водой в саду, которую длинноволосые женщины фильтровали и доливали, то дышать днем было бы невозможно. Мои листья начали засыхать и трескаться. Капризная любимая хозяина дома каждый день выходила к водяной яме в саду, но каждый раз кричала, что вода отвратительно теплая и ужасно затхлая. Я ее понимал. В один из таких жарких дней, она собрала своих рабынь в стаю и отправилась к реке. Там вода была не такой теплой, как в яме. Они пробыли у реки почти весь день. Обратно все вернулись довольные и впервые счастливые. Теперь главная любимая ходила на реку с самого утра. Она почти поселилась на берегу.
И однажды она нашла в воде корзину с ребенком. В этот день в доме был страшный крик и плач. Но тогда я понял, что у людей чаще всего побеждает любимая, но не силой, а плачем.
Теперь вокруг меня зачастили няньки с младенцем. Они выгуливали его днем в тени моей разросшейся кроны. Я наблюдал, но особого интереса не испытывал. Честно сказать, мне надоели шумные и суетливые люди, и я все чаще скучал по гармонии далекой горной лощины, где весны сменялись зимами, а солнечные дни чередовались с дождями. Мне хотелось вернуться к другим гигантам, к орлу, который караулил порядок, кружась над вершинами, мне хотелось узнать, жив ли мой сосед, который назвал меня сыном, я желал показать всем, каким огромным и великим стал, мне хотелось домой.
Пока я был погружен в тоску и воспоминания, ребенок у людей вырос и стал одного роста со остальными. Я не заметил, как воспитывали этого нового человека, но этот повзрослевший ребенок благодарным не был. Он часто грубо отвечал хозяйке дома, которая так плакала, добиваясь разрешения оставить младенца в доме. Он бил и ругал рабов, как одетых, так и голых. Он обижал нянек и сдерживался только в разговоре с главным. Он был двулик, косноязычен и вспыльчив.
Комментариев нет:
Отправить комментарий