4
Человек, которого нашли в корзине, был одним из самых слабых и жадных. Кажется, у него было одно непреодолимое желание: властвовать. Он не нравился мне не только оттого, что метал в меня ножи, стрелы и дротики, но и потому, что был груб и неоправданно вспыльчив. Он очень любил себя, считал, что ему дали в жизни меньше, чем он заслуживал, всегда был обижен на всех и постоянно был раздражен.
Жизнь людей разворачивалась передо мной. Одни из них вынуждены были двигаться и страдать, в то время как другие делали все, чтобы эти страдания не прекращались. Я обозревал всю огромную пойму реки. Мне хорошо было видно, как полуголых людей водили муравьиными шеренгами другие люди. С самого раннего утра эти живые цепочки бродили по долине. Одни строили, другие таскали песок и камни. Люди были такими же умелыми строителями, как термиты. За то небольшое время, что я пребывал в раздумье, они успели выстроить столько самых разных домов, зданий и памятников, что я был поражен. Количество людей в долине увеличилось неимоверно. То ли они успели так расплодиться, то ли это новые собратья пришли к ним из других земель, но теперь вокруг дома и вдоль реки суетились толпы по-разному одетых мужей, жен и их отростков.
Только те люди, которые жили в доме у реки, никуда по утрам не ходили. Длинноволосые жены были заняты уборкой и украшением жилища. Мужи проводили дни в праздном блаженстве. В этот дом часто приходили и приплывали в коробках по реке другие люди. Все они жаждали видеть и говорить с самым главным, но не всем удавалось этого добиться. Только тот, которого нашли в корзине, не хотел ни говорить с хозяином, ни прогуливаться по комнатам. Он, словно ураган в лощине, метался целыми днями по саду, бормотал ругательства и взывал к кому-то о свободе. С кем он говорил я понять так и не смог, потому что в небе не было ни единой птицы, способной отвечать ему, ни одного дерева в округе, способного услышать его. Я молчал, так как говорить с ним было бесполезно, он все равно бы не понял.
Он иногда уходил в другие места, возвращаясь оттуда с новыми запахами, с плохими мыслями. Я заметил, что чаще всего он убегал из дому, когда главный человек дома был достаточно свободен, чтобы говорить с теми, кто живет рядом с ним. Но тот, которого нашли в корзине, избегал таких встреч. Однажды, уже после полуденного солнца в доме наступила тишина, гостей не пускали, а сам хозяин вышел ко мне, чтобы подремать в тени. Именно в такой момент тот, которого нашли, ушел прочь. Он быстро шагал по пыльной дороге подальше от своего жилища. Навстречу ему шла шеренга полуголых людей, которых сопровождали блестящие на солнце охранники. Один их погоняющих остановился, чтобы поправить что-то на ноге, а вся колона продолжила движение вперед. Тот, которого нашли, шел прямо, не сворачивая. Видимо у людей, словно у горных баранов есть неписаное правило первенства. Возможно, для этих целей они украшают себя чужими кожами, носят на себе металлы и камни, чтобы сразу указать другим, кто из них имеет больше прав на дорогу. Я видел это в лощине, на склонах гор. Два барана или козла, встречаясь друг с другом на узкой тропе, сразу понимают, кто пройдет первым, они понимают это по длине и затейливости рогов на голове собрата. Тот, которого нашли, думал, что его одежды и количество самоцветов объяснят охраннику субординацию на пути. Но человек возился с ремешками на ноге и не смотрел на приближающегося того, которого нашли.
Хлопая по ветру крыльями своего расписанного узорами халата, тот, которого нашли, словно снежная лавина снес с пути сидевшего на дороге охранника, спихнув ногой в сторону. Охранник, упав, быстрым движением бросил в спину обидчика палку и попал. Человек, которого нашли, остановился, схватил эту палку с земли и набросился на растерявшегося охранника, сокрушая его ударами. Он бил сильно, стараясь попадать по голове. Охранник катался по дороге, закрывая лицо руками. Избиваемый кричал, молил о пощаде, но тот, которого нашли, бил и бил молча. Наблюдая за всем этим, я начал гудеть и шуметь, чем разбудил спящего подо мной главного человека дома. Но нет у людей понимания. Хозяин только вздохнул, сказал, что завтра, скорее всего, будет дождь, и опять блаженно закрыл глаза.
Охранник на дороге уже не кричал и не двигался, а рассерженный на всех человек из моего дома все ронял на него удары окровавленной палки. Я видел только однажды, как поселившаяся на мне пантера играла с полумертвым тушканчиком. Но, когда тот издох, она бросила его, бросила сразу. Смерть не вызывает уважения только у людей, потому что у них нет уважения к себе. Когда тот, которого нашли, устал от истязания мертвого тела, он огляделся трусливо, словно только теперь осознал, что нарушил правила. Увидел, что шеренга рабов и охранников ушла уже почти за горизонт, успокоился и облегченно вздохнул. Потом он стряхнул пыль со своей расписной одежды, покрутил палку в руках, внимательно осмотрел бурые пятна чужой крови. После этого он ногой перевернул труп, также внимательно и долго всматривался в израненное, изуродованное лицо охранника, а потом, словно, услышав что-то, задвигался быстро, панически. Он за ноги отволок неподвижное тело в кусты возле реки. Туда же он бросил палку. А на дороге он поднял невероятную пыль, шлепая и шаркая ногами. Когда воздух снова стал прозрачным, тот, которого нашли, уже исчез, а дорога была гладкой и чистой, без единого пятнышка крови.
Он вернулся уже ночью. Его одежда принесла на себе запах костра, острых блюд и отвратительно кислого винограда. Тот, который убил, вышел в сад, настроение у него было до удивления приподнятым, он запустил в меня пару ножей, попал и, удовлетворенный, отправился спать. Мне было любопытно наблюдать за ним эти дни. Он много раз проходил мимо того места, где в зеленых зарослях травы и тростника уже начал вздуваться и гнить на солнце труп убитого им другого человека. Но тот, который убил, даже ни разу не повернул голову в сторону реки. Звери так не делали. Они убивали и помнили где, кого, а, главное, при каких обстоятельствах. Даже игривая пантера долго возвращалась к месту, где муравьи разъедали убитого ею тушканчика, чтобы убедиться, что смерть не ушла и владеет своими правами. Она даже вымазала себе шкуру этим душным запахом гниения, чтобы все остальные понимали, как опасна и ловка эта охотница.
Тот, который убил, вел себя не так. Возможно, у людей нет памяти, возможно в течение их короткой жизни без понимания, память им не нужна. Но я был не прав. Память у этого человека была.
Однажды вниз по реке к дому самого главного плыли гости. Именно они увидели в зарослях смердящий труп убитого человека. Сразу началась суета, в доме забегали и запричитали длинноволосые жены. А тот, который убил, тут же сбежал прочь. Он пришел под утро, до рассвета, пришел и забрался на меня. Там он просидел почти весь день, ожидая одну из своих нянек. Он сговорился с ней, и она начала носить ему по ночам еду и питье. Я пытался стряхнуть этого неестественного человека, но ветви мои были большими, широкими, а сам человек был маленький и легкий, поэтому, как ни старался я раскачиваться, он держался и спокойно сидел, испражняясь прямо в высоты моей кроны. Тогда я понял, что не люблю людей, так же как не люблю едко пахнущих ежей.
Тот, который убил, однажды все-таки ушел. И ушел с видом человека, неожиданно нашедшего спасение. Его не было несколько месяцев. Но он вернулся сразу, как только в доме умер самый главный человек. Тот, который убил, вернулся в надежде занять место кормильца, но не успел. В жилище самоцветов сразу заселился новый хозяин, который пользовался всеобщим уважением среди всех остальных таких же. Тот, который убил, громко ссорился с новым главным, но ничего для себя не вытребовал. Его выгнали, а после его ухода долго плакала та, которая нашла его в корзине.
Я уже однажды наблюдал, как люди могут быть очень упорными, до глупости. Тот, который убил, оказался упорным. Он теперь часто приходил в дом, где раньше жил, приходил, и каждый раз после его визита в доме начинали кричать и плакать. Сам главный хозяин все больше раздражался, стал вспыльчивым и грубым.
Пока люди занимались своими мелкими проблемами власти на земле, река снова разлилась и затопила долину. Но разлилась она не просто так. Однажды я понял, что земля снова загудела. Она тихо и равномерно начала мычать. Этот звук шел откуда-то издалека, из самого моря. Я вспомнил о чудовище, которое рождается в самой глубине, выходит пузырем на поверхность и убивает все вокруг. Но, прислушавшись, я понял, что это не газ, пробивающий себе дорогу к свободе. Этот гул был вибрацией, спазмом земли. Где-то далеко, в стороне моей родной лощины, земля стонала и сотрясалась. Там лопались горы, вставали на дыбы волны, темнело небо. Туда опять пришли перемены. Эти перемены добрались и до моей нынешней земли неожиданным разливом реки. Под домом едкой тины зацвело болото, в воде расплодились лягушки и мошкара. Пахло гнилью. Люди начали болеть, но переселиться в другое место, подальше от стоячей воды они не догадывались. В этот раз даже я ощутил скользкие щупальца смердящей лужи. На мне паразитировала едкая плесень, которая разрушала не только саму кору, но и выедала мои внутренности. Я начал борьбу: я усилием воли отгонял кровь от мест, где поселился грибок, чтобы тот высох и умер. Но пока внизу зеленело и цвело кишащее болезнями болото, плесень могла плодиться и расползаться по моему телу безнаказанно. Я становился все слабее и терял все большие куски коры. Начал лысеть, часть моего тела онемела, мне было все труднее осознавать реальность, и я заснул. Разбудили меня тучи огромных и прожорливых насекомых. Они живым облаком облепили всю мою голову и обгладывали каждую живую веточку, которая еще осталась нетронута плесенью. Их пригнал ветер, который шел к нам из далекой, бьющейся в судорогах изменений земли. Несчастные люди пришли их города-термитника под стены дворца, над которым я возвышался, словно столп. Эти несчастные, измученные капризами просыпающейся земли, кричали о настигнувших их род проклятьях, кидались камнями в расписные ворота дворца, дрались со стражей. Они не могли осознать, что ни один из них, даже самый важный из них не имеет ни малейшего влияния на поведение матери-планеты.
Пока люди пребывали в беспомощной панике, обвиняя самого важного человека во всех бедах, болото уже высыхало под палящими лучами. Насекомые довольно быстро оставили меня в покое, освободив мое больное голое тело. Они улетели так же внезапно и дружно, как и появились. Их несло дальше, к воде, к другим деревьям и растениям. Они убегали. А река высыхала, земля снова начала трескаться, воздух становился невыносимо жарким и душным. Я начал страдать. Мое тело сплошь кровоточило, кора практически везде была изранена и заражена, листья были съедены вместе с молодыми ветками, я стоял одиноким перстом среди мертвой долины, медленно умирая от когда-то радовавшего меня солнца. Что говорить о людях, которые все еще упрямо боролись и хватались за жизнь в доме, который почти сгнил за время цветения болота? Все жители были больны и слабы. Наконец, главный человек дома додумался, что следует уйти в другое место от ядовитой реки, и в один из дней они все бросили свой дом и оставили меня в полном одиночестве.
И снова мне повезло. Сначала меня навестил ураган, который уже почти стал моим близким и давно знакомым другом. Он залепил мое медленно истекающее кровью тело песком и глиной. Он гулял по долине несколько дней, давая мне время залечить раны и затянуть коркой изъеденные плесенью язвы. Потом начался дождь. Это был первый настоящий дождь в этой долине. Обычно воды изливались с неба гораздо выше по течению, а к нам редко доходили слабые остатки в виде мелких и редких капель. Но ураган пригнал с собой старую брюхатую тучу, которая разорвалась прямо надо мной и вылила на землю целое море чистой, почти такой же чистой, как тающий в лощине снег, воды. Туча была старая и сердитая. Она мрачно хмурилась, вспыхивала молниями, грозно грохотала. Я, ростом почти до небес, оказался на пути старой и злобной тучи, и она выстрелила в меня мощную ослепительно-синюю стрелу, расколов мой ствол до самой сердцевины. Но я не заплакал. Это было не так больно, как тогда, когда из меня высасывала силы соль, или когда с меня, совсем еще юного и нежного, сняла кожу проходившая мимо козочка. Удар молнии был быстр и практически безболезнен. Я лопнул, как перезревший плод и тут же сжал все внутренности, которые оказались на свету. Дождь смягчил мою кору, она стала гибкой и упругой, а сердцевина, часть которой теперь смогла показать себя миру, оказалась сама по себе плотной, словно самая твердая скорлупа. Я выстоял в этом испытании, и продолжал хранить себя для счастья. Кора моя медленно тлела вдоль всего разлома. Кажется, что ночью я производил впечатление огромной горящей стрелы, воткнутой в небо, видимой из самого далека. Дождь лил еще несколько дней, пытаясь принести разрушение и гибель, но вместо этого рождая новое, очищая и вылечивая больное и слабое.
В одну из таких ночей из темноты ко мне выскочил тот, который убил, и снова начал иступлено говорить сам с собой, сетуя на судьбу и несправедливость мира. Он восторженными глазами смотрел на тлеющие края моей раны, словно увидел что-то очень важное. Мне было смешно и грустно смотреть на этого жалкого человека, который был немногим выше муравья, как умственно, так и эмоционально.
Когда туча иссякла и испарилась в вышине синего свода, река уже спокойно несла свои бурлящие воды мимо меня. Она стала немного ближе и немного больше, но осталась такой же мутной и неприятной на вкус. Но подо мной еще несколько дней жила настоящая кристальная вода, за наслаждение которой, я заплатил треснувшим надвое стволом. Я пил, и в памяти моей возникали картинки далекой весны, с запахом тающего снега, с легким ароматом пыльцы скромных и незаметных цветов, со вкусом освежающей и бодрящей почвы, с шелестом листвы огромных и таких дорогих моему сердцу исполинов.
Напившись, земля вздохнула облегченно и расслабилась. Буквально за ночь по берегам обновленной реки выросли тростник и папирус, вокруг меня зазеленела трава, чуть дальше от реки, на огромных полях, закопошились люди, сгибаясь в подковы и нещадно взрыхляя сырую землю заостренными палками. Снова пришло счастье, и я поблагодарил себя за то, что выстоял и удержался. Но глубоко-глубоко, под кристальным ручейком дождевых вод, тихо и угрюмо билось сердце планеты. Но я перестал вслушиваться в этот ритмичный шум, а, забывшись от счастья, с упоением встречал солнечные дни и звездные ночи.
Комментариев нет:
Отправить комментарий